Детский мир (сборник) стр. 274
— На минуточку. Расскажи господину де Мэю, кого ты там видел…
Он немного посторонился, нескладное туловище дона Педро втиснулось между ним и тщедушным Радикулитом, который в эту минуту стаскивал с себя клетчатую рубашку.
Толстые, в рыжих ресницах веки туповато помаргивали:
— А чего, ребята, чего?.. Ничего я такого особенного не знаю…
— Расскажи, кого ты вчера видел на проспекте Повешенных…
— Да — ребята…
— Расскажи, тебя человек просит…
Конопатое, в желтых веснушках лицо дона Педро мучительно искривилось, брови поползли к переносице, а обветренный, в трещинках рот съехал куда–то в сторону.
Он поскреб отвисающие, как у женщины, груди.
— Ну, чего, чего… Иду, это, значит, я по проспекту, останавливается такси, и вылазит — она с Дуремаром… В платье, значит, сумочка такая — из красной кожи… Привет, говорю, Ленка, она мне тоже говорит, привет… Дуремар, значит, берет ее под руку и они — заходят… Платье, говорю, значит, сумочка. Вообще так — прикид нормальный…
— А ты? — спросил Косташ.
— А что — я? Постоял, пошел дальше… — Дон Педро вдруг ухмыльнулся. — Мы с Радикулитом в тот день насвистались: ойей–ей!.. елки зеленые!.. Домой еле приполз. Ну, все, ребята? Ну, я — почапал…
Он перешагнул через выставленные ноги Радикулита, но, наверное, все–таки неловко зацепился за них, потому что сделал вперед два быстрых шага — ухватился за стену казенного узенького коридорчика.
На спине у него, как подпалины, коричневели родимые пятна.
Косташ смотрел на меня.
— Ну что, убедился? — спросил он, почему–то, наподобие дона Педро, туповато помаргивая. — Ладно. Не переживай, наплевать… — И вдруг тоскливо, как будто из самого сердца, вздохнул. — Не об этом сейчас надо думать…
Он, по–моему, хотел еще что–то добавить — редкий случай, когда Косташ заговорил, по всей вероятности, откровенно, но буквально в следующее мгновение дверь, ведущая в кабинет врача, с прибабахом открылась и оттуда вывалилась пятерка полуголых возбужденных ребят, а опухший санитар, высунувшийся вслед за ними, как ворона, откашлялся и скомандовал, тараща выпуклые глаза:
— Следующая пятерка!.. Заходите по алфавиту!..
Щеки у него лиловели от нездоровой отечности.
— Ну пока, — сказал Косташ, нагибаясь и трогая меня за плечо. — Не расстраивайся. Желаю тебе удачи…
— Тебе — того же… — механически ответил я.
— И — не переживай…
— А я и не переживаю…
Я был рад, что он, наконец, от меня отвязался. И еще я был рад, что вместе с ним в кабинет убрались Радикулит и дон Педро. Я совсем не хотел, чтобы они сейчас со мной разговаривали.
Этого мне было не надо.
Потому что я неожиданно понял, что мне теперь следует делать.
Значит, Дуремар.
И когда я понял, что мне следует делать, то отчаяние и беспомощность, овладевшие мной, как–то незаметно, вероятно, сами собой рассосались, и на смену им с удивительной легкостью, даже несколько напугавшей меня, появилось холодное и ясное равнодушие — отрешенность, позволяющая действовать и говорить с точностью бездушного механизма.
Что–то во мне сгорело.
Я теперь мог наблюдать за происходящим как бы со стороны.
И меня ничуть не задело, когда из–за дверей кабинета, вдруг раздался психический душераздирающий вопль: Сволочи!.. Я вас всех ненавижу!..