Девять принцев в Янтаре стр. 95
обратно в человека, если, конечно, король еще хочет этого. Однажды…
— Как вы попали сюда, в мою темницу? — снова спросил я.
— Я ведь сказал тебе: прошел.
— Сквозь стену?
— Ну, конечно, нет. Сквозь Тень стены.
— Никто не может ходить сквозь Тень в Янтаре. В Янтаре нет Теней.
— Видишь ли… я сжульничал, — признался он.
— Как?
— Я нарисовал новый Козырь и прошел сквозь него, чтобы взглянуть, что новенького по эту сторону стены. О!.. Я вспомнил! Без Козыря я не смогу попасть обратно. Придется рисовать новый. У тебя есть что-нибудь перекусить? И чем можно рисовать? И на чем?
— Возьмите кусок хлеба, — сказал я ему, протягивая свой обед. — А заодно и кусок сыра.
— Спасибо тебе, Кэвин.
И он сожрал хлеб и сыр, а потом выпил всю мою воду.
— А теперь, если ты дашь мне перо и кусок пергамента, я вернусь к себе. Я хочу дочитать книгу. Приятно было поболтать с тобой. Жаль, что так вышло с Эриком. Может, я еще наведаюсь к тебе, и мы поговорим. Если ты увидишь своего отца, попроси, пожалуйста, чтобы он не сердился за то, что я превратил его человека в…
— У меня нет ни пера, ни пергамента, — сказал я.
— Боги, — сказал Двэкин. — Ну, это уж совсем невежливо.
— Знаю. Ну, тогда и Эрик не слишком вежлив.
— Ну, хорошо, а что у тебя есть? Моя комната нравится мне больше, чем это место. Там, по крайней мере, — светлее.
— Вы пообедали со мной, и я хочу просить вас об услуге. Если вы выполните мою просьбу, я обещаю, что сделаю все, чтобы помирить вас с отцом.
— И чего же тебе надо?
— Я часто наслаждался вашим искусством, и есть картина, которую мне очень хотется иметь именно в вашем исполнении. Помните ли вы маяк на Кабре?
— Ну, конечно. Я бывал там много раз. Я знаю его хранителя Джоупина. Я часто играл с ним в шахматы.
— Больше всего на свете, о чем я только могу мечтать… — сказал я ему. — Почти всю жизнь я страстно желал увидеть один из ваших волшебных набросков той громадной серой башни.
— Очень простой рисунок, и довольно приятный, не могу не согласиться. В прошлом я, действительно, делал наброски этого места, но как-то никогда не доводил их до конца. Слишком много было другой работы. Но если хочешь, я схожу за одним.
— Нет, — сказал я. — Мне бы хотелось чего-нибудь более постоянного: чтобы этот рисунок был здесь в камере у меня перед глазами, чтобы он утешал и меня, и всех прочих узников, которые попадут сюда потом.
— Похвально, — сказал Двэкин. — Но на чем же мне рисовать?
— У меня есть стило, — сказал я (ручка ложки здорово поистерлась и заострилась), — и мне хотелось бы, чтобы картина была на дальней стене: хочу смотреть на нее, когда прилягу.
Он долго молчал, наконец заметил:
— Здесь очень плохое освещение.
— У меня есть несколько коробков спичек, и я буду зажигать их по одной. Если не хватит спичек, можно будет спалить солому.
— Не могу сказать, что это идеальные условия для работы…
— Знаю, и заранее прошу прощения за это, великий Двэкин, но это лучшее из того, что я могу предложить. Картина, написанная вашей рукой, рукой мастера, осветит мою жалкую