Девушка-праздник стр. 98
она окончила аспирантуру и защитилась еще при жизни папы? – И, увидев удивленное выражение Катькиного лица, продолжила обвинительную речь: – И я не знала! А почему?! Да потому, что нам пофиг было, кто она, чем занимается! Мы тупые и равнодушные дочери! Эгоистичные суки! Никто из нас – никто! – не поговорил с ней после смерти отца, не поплакал вместе, не поддержал, не расспросил ни о чем! Да просто не пожалел по-человечески!! Отпустили в эту Италию, как мусор выбросили! Она не в себе была, умирала, не жила, а мы отделались от нее! И ни разу, ни разу не спросили, как она там живет!!
На ее крик прибежали перепуганные домочадцы, кроме бабушки Васнецовой, и стояли, потрясенные, в дверях, слушая приговор своему эгоизму, выносимый Дашкой. А Даша уже никого не видела, и не слышала, и не могла остановиться:
– Мы все! Все знали, что она беспомощна в горе своем, беспомощна в жизни, в социуме, в быту, и без зазрения совести выкинули ее из своей жизни! В чужую страну, без друзей, без знакомых, без денег, без поддержки! Иди, нам и без тебя тяжело! Мы все эгоистичные, безразличные суки! Ты знаешь, как она там жила? Она звонила, мы не спрашивали, как она! Она приезжала, мы поражались: тоненькая, как девочка! А знаешь почему? Потому что она год голодала! Ей есть не на что было! Она не жалуется, нет! Улыбается и абсолютно уверена, что это такая ерунда! Она не купила себе ни одной вещи за тот год и практически не ела! А деньги, копейки, копила, чтобы к нам слетать! Мы были здесь, все вместе, с квартирами, заработком, держались друг за друга, а она там одна! Брошенная и преданная всеми, кроме любимого мужа!
Бабушка Надя заплакала навзрыд, и это привело в чувство Дашку, как пощечина, остановив ее чернушное ослепление разъедающей вины. Она развернулась к дверям, увидела наконец всех, подошла к бабушке, обняла, подставив плечо для рыданий, гладила по голове и извинялась:
– Ну прости, прости. Это я себя обвиняю. Себя. У мамы все сейчас хорошо. У нее, знаешь, и тогда все хорошо было. Она мне сказала, что Васечка ей помогал во всем, поддерживал и даже напоминал, что надо поесть.
И разрыдалась давно сдерживаемыми слезами.
– Знаешь, – сказала она Власову севшим от непролитых слез голосом, – я этой вины, наверное, с себя никогда не сниму. Это так стыдно и больно. Я тогда первый раз разглядела ее по-настоящему, поняла и восхитилась своей мамой! Она совершенно потрясающая женщина! Женщина века девятнадцатого. Я только тогда, в Италии, осознала, что, когда папа умер, ей исполнилось всего тридцать шесть лет, она на четыре года была старше меня нынешней! Молодая, необыкновенная, красивая женщина, и у нее кончилась жизнь. Вся жизнь.
– Мама, ты же в полной нищете жила! – шокированная тем, что узнала, прошептала потрясенно Дашка. – Ты же голодала!
– Это такая ерунда, шелуха глупая! – уверяла мама, обнимая Дашку. – Я всему научилась: и жить, и с бытом справляться, и деньги считать. Мне хватало на две чашки кофе и что-нибудь легкое перекусить днем, этого вполне достаточно.
– Мам, прости нас! – винилась Дашка.
– Да что ты, девочка! – успокаивающе поглаживала и целовала ее мама. – Я была тогда обузой для вас.