Диомед, сын Тидея. Книга первая стр. 100
понимает. И остальные понимают. И я. Но – поздно.
Накрыло!
...Река шумела совсем рядом, тихая, спокойная. Странно, я не могу ее увидеть. Только плеск – и легкий теплый ветерок.
Тихо-тихо.
Тихо...
Река совсем близко, только шагни, только вдохни поглубже свежий прозрачный воздух...
Плещет, плещет...
– Тидид! Тидид!
Боль в плече. Ну, конечно, у Амфилоха клешни здоровые! А рука Сфенела, как обычно, на моем горле. Боевым захватом.
– Все, ребята! Уже! Отпустите!
Не говорю – хриплю. Здорово Капанид сдавил! Ничего, все живы!
Живы?
Как только хватка разжалась, встаю. У Медного Дома – пусто. Хвала Дию Ясному! В последнее время больше всего боюсь, что увижу жмурика. Дохляка, то есть. Но – пока обходилось.
На лице Амфилоха – что-то непонятое. То ли красное, то ли сизое.
– Тидид, ты как?
Ого, да он, кажется, протрезвел!
– Чем? – я киваю на красно-сизое под его левым глазом. – Не кулаком?
– Локтем, – щербатый рот дергается. – Да ничего, выживу. Ты, Диомед, меня извини.
– Тебя-то за что?
Да, зря этот дыроглазый дурак про папу ляпнул! Ведь не маленький уже, не сопляк безмозглый. А если бы такое про его отца рассказали?
...Перед смертью папа сошел с ума. Так говорят. Я не верю. Не хочу верить!..
– Тебя-то за что? – повторяю я. – Ты же не виноват!
С Амфилохом мы в общем-то друзья. Хотя он и ходит с пеласгами. Но куда ему деться от брата? Правда, с Алкмеоном он не очень и ладит. Из-за их мамы – тети Эрифилы. Алкмеон ее в смерти дяди Амфиарая винит. Будто бы тетя Эрифила от дяди Полиника ожерелье взяла (волшебное, самой Гармонии, жены Кадма Фиванского) и за это приказала мужу на войну идти. А дядя Амфиарай поклялся жену слушаться. И пошел – хоть и не хотел.
Алкмеон даже дом стенкой перегородил. Слева он живет, а справа – мама его с Амфилохом и дурочкой Айгиалой. Айгиала – это их сестра – старшая. Конопатая, косая, страшная. И пришепетывает.
Во, достанется же кому-то, уродина!
Итак, вокруг пусто. И возле Медного Дома, и дальше. Только у ступеней какие-то осколки лежат. Медные. Да это же шлем-дыроглаз! Бывший шлем, то есть.
Ого!
– Это ты камнем, – подсказывает Капанид, – Во-о-он тем!
Нагибаюсь. Камешек – с яйцо воробьиное. И этим я!..
На душе – мерзко. Другой бы, наверное, радовался. А чему тут радоваться? А если бы у того болвана шлема не было?
– Тебя проводить? – Амфилох гладит пятно под глазом (уже синеет!), морщится. – У-у, Гадес, ведь не хотел же пить!
Говорит – словно извиняться продолжает. Перед старшим. Передо мною, то есть. Хотел я ему сказать, что от Бромия одни неприятности (это еще мой дедушка Ойней понял), да не стал. Амфилоху уже двадцать один, а мне еще... Ха-ха мне еще! И так мы с ним, как взрослые, разговариваем.
– Совсем выросли вы, парни! Когда вас стричь-то будут?
Переглядываемся. Не иначе Амфилох у папы своего мысли читать научился.
– Скоро, наверное, – неуверенно замечает Капанид. – Может, на солнцестояние – на Гиперионов день.
– А меня сам Эврисфей постриг. Вместе с Атреем.
Это я помню. Амфилоха в Микенах постригли, а наш дедушка за это постриг Агамемнона – Атреева сыночка. Ух, и не понравился же мне он! Нос да