Диомед, сын Тидея стр. 170
горле!
Шутит – да только мне не смешно.
А Протесилай Чужедушец молчит. Но кому интересен родич филакского басилея? Микены тоже молчат – настороженно, угрюмо. Менелай сейчас там, у брата, и, говорят, не он один...
«От Эврипила сына Эвемона богоравному Диомеду, ванакту Аргоса. Радуйся, Диомед! Клятвенная кровь взывает! Мы готовы...»
И этот готов! К чему? В Трое ничего не знают (не знают?), Приам руками трясущимися разводит: нет их, не приплывали, возмущен, ищите, сам искать буду!.. А чернобокие корабли плывут по волнам, по виноцветному морю, и в трюмах у них – не бочки, не пифосы с амфорами, не зерно – слухи. В Кеми Елена, в Сидоне, в Аскалоне Филистимлянском, в Ершалаиме, в Тарсе... Разберись, кто хочет! Да только некогда разбираться. Клятвенная кровь взывает, и мы уже готовы, и троянских купцов уже не пускают в Навплию, и снова зашевелились Лаэртовы удальцы – Елену на каждом синебоком корабле искать...
Кстати, о Лаэрте. Уж не с Итаки ли этот папирус? Всем папирусам папирус – гладкий, ярко-желтый, хрустит приятно. За такой и десять овец отдать можно!
«Богоравному Диомеду сыну Тидея от Одиссея Лаэртида, басилея Итакийского...»
Любимчик?! Объявился-таки! Но почему басилей?
«Радуйся, Диомед! Отец отрекся, я теперь правлю. Мне – Итака, отцу – все остальное. Пенелопа снова в
тягости, оракул говорит – мальчик родится. Помолись со мною, чтобы на этот раз все в порядке было! Торговля удачная, у овец хороший приплод...»
Хоть один нормальный попался! И как не позавидовать Лаэртиду? Жена, маленький остров, свой, не чужой, у овец приплод хороший. И никакой Трои с Парисом и Еленой в придачу! Жаль, нет времени в гости съездить, из лука пострелять (обещал ведь научить, обещал!), с хлопотуньей-Пенелопой познакомиться...
Некогда! Крутит Крон-Время хрустальное колесо, мечется челноком ванакт Аргоса, и не править ему больше лицом к югу, а править лицом к востоку. Там, у берегов желтого Скамандра, на высоком холме громоздится Троя, Крепкостенная Троя, где за стенами неприступного Пергама-акрополя спрятался старый хитрец Приам, у которого своя игра, свой умысел...
Никто не говорит о войне. Вслух. Пока. О Парисе кричат, о Елене, о троянских пиратах. Не о войне. Но розоперстая Эос уже встала, и вот-вот из самых глубин черного Тартара вылетит Кера с криком зловестным...
* * *
Ночь, руки за головой, из открытого окна – яблоневый дух. Давно эти яблони в Лариссе посадили, говорят, еще сам Пелопс саженцы из Трои привез...
Троя! Даже тут – Троя!
– Поедешь в Микены, ванакт?
– Придется...
Моя богоравная – рядом. Тихо лежит, тихо спрашивает. И вообще, присмирела она, Айгиала, дочь Амфиарая Вещего. То ли запал прошел, то ли даймоны в отлучке, то ли поняла ванактисса: меня дразнить – волка за хвост дергать. Особенно сейчас.
– Диомед, так не годится!
Ну вот! Уже и «Диомед»?
– Не ешь, ночами не спишь, черный весь...
– Это Эвриал черный, – улыбаюсь я одними губами. – Коричневый. Не годится, говоришь? А как годится?
Молчит. Дышит.
– Может... Служанку позову?
– Которая пыхтит? – подхватываю я. – Или которая спрашивает, ложиться ей или собачкой встать?
Молчит. Да, присмирела. Недолго учить пришлось.
– Я... Я, наверное, плохая жена, ванакт. И детей боги нам не посылают... Может, к оракулу?
Лучше бы и дальше молчала! К