Диомед, сын Тидея стр. 295
толпились вокруг, злобно гогоча, натужно смеясь. Амазонки умирали молча, без крика, без стона. Трупы насаживали на колья. Никто не вмешивался. На сей раз обычаи войны покинули Троаду.
Я не был ранен. Но в эту ночь, ночь Смерти, моя кровь все же пролилась. Моя – кровь моего рода...
Дядюшка Терсит лежал рядом с мертвой царицей – всадницей, сбитой с коня страшным ударом кривой махайры Лигерона. И та же махайра разнесла незадачливому добытчику череп. Малыш только руками развел – то ли старый дурак случайно подвернулся (говорили, будто порывался в самой буче шлем драгоценный с амазонки убитой сорвать), то ли в боевом безумии Лигерон уже не различал ни своих, ни чужих.
Узнал Пелид, что дядю моего убил, – расплакался...
Переглянулись куреты, и калидонцы переглянулись. Даже помереть не смог дядюшка Терсит без того, чтобы не нагадить. Ведь, как ни крути, теперь по всем обычаям Лигерон Пелид – мой кровник! И это не затрещина, за которую можно заплатить пеню. Это – убийство...
Я должен мстить малышу из-за дядюшки Терсита? Ну, знаете!
Прощай, дядюшка Терсит! Найдется ли в каком-нибудь из миров тот, кто тебя оплачет? Хайре!
А над Троей стоял крик. Но уже не печальный, не горестный. Ликовала Крепкостенная, справив кровавые поминки по шлемоблещущему Гектору. Дрогнули крылья у Ники-Победы, готовой вспорхнуть с ИХ колен...
* * *
– Как думаешь, Диомед, это и есть то самое НЕЧТО, о котором Гелен говорил?
– Не знаю, Лаэртид. Боюсь, это пока присказка – сказка еще впереди. Одно хорошо: теперь никого не надо будет уговаривать ставить дозорных.
– Да! Похмелили нас, Тидид! Ой, крепко похмелили!
– А еще амазонки эти левую грудь себе режут, чтобы, значит, из лука стрелять сподручнее...
– Да брось! Простелили мы тут одну – так обе груди на месте оказались. Самим резать пришлось. Ох, и воняла эта сучка!
– А еще они мужиков крадут. Повяжут арканом, поимеют толпой, чтоб, значит, детишками обзавестись, а потом, понятное дело, ножом по глотке. А детишек собакам выкидывают, которые мальчики...
– Собакам? Да чего ты мелешь? Ведь люди все-таки!
– Да Зевсом-Герой клянусь! А еще у них каждую девку сперва конь покрыть должен...
– Это тебя конь покрыл, пень ты амбракийский!
– Сам ты!..
– Ликомед, сын Арестея! Хайре!..
– Махаон, сын Асклепия! Хайре!..
– Олимпиад, сын Перебола! Хайре!..
– Плестарх, сын Агасикла! Хайре!..
– Селевк, сын Ориона!..
– Эврилох, сын...
– Терсит...
– Думали мы, Тидид. Крепко думали, да. Сильно думали, да. Думали – решили. Не виноват Лигерон-лавагет, не хотел он злыдня этого старого убивать. Боги так рассудили, боги так захотели, значит, не кровник он тебе, понимаешь? Пусть Лигерон-лавагет корабль на Лесбос пошлет, пусть дары принесет Аполлону Пифию. Пусть его кровью поросячьей обрызгают. Свинью зарезал – свинья очистит!
– Диди-ладо! Дили-дили!
Амазонки нас побили!
Если бабы лупят нас –
Пропадем в единый час!
Ой-ей-ей-ей!
А наутро вновь растворились Скейские ворота. Ошибся я, и все мы ошиблись. Не дрогнула Троя, не испугалась. И надо было вновь строить войска, выводить их из лагеря навстречу вражеским колесницам, и резать, резать, реза резать...
Бой.
Бой-декат.
Бой-гекатост.
Война не хотела умирать. Умирали мы. Фимбрийская равнина жадно глотала кровь Гекатомбы, захлебывалась, причмокивала.
Троя-Армагеддон держалась.
* * *
А я еще никак понять не мог, отчего это