Диомед, сын Тидея стр. 350
тысячу лет. И ничего уже не изменить, никому не помочь, никого не спасти. Мудр Океан нелюдской, нечеловеческой мудростью. Призраки не нужны призракам.
– Выходит... Мы все – мертвые? Как тени в Аиде?
– Зачем думать об этом, маленький ванакт?
– А может, ОНИ, эти, с Олимпа, правы, что не пускают нас в Океан? Зачем людям второй Аид?
– Из Аида нельзя вернуться, маленький ванакт. Из Океана – можно. Иногда...
– Эй, по корабля-я-ям! Как с водо-о-ой?
– На два дня-я, Диоме-е-ед!
– На три-и-и!..
– На день хвати-и-и-ит!..
– Шардана-а-а?
– Воды нет, вино е-есть! Плыви к на-а-ам, Да-а-аме-е-ед!
– Эй, Калха-а-ант! Что боги-и вещаю-ю-ют? Земля скоро-о-о?
– Бо-о-о-оги-и-и!..
– Несите нас, паруса, вперед!
Плещись, вода, за кормой!
Мы – смертные, но бессмертных путь
Предстоит нам пройти.
* * *
Первым Трезубец увидели на «Пенелопе». Как чувствовал Любимчик – вперед вырвался, вспенил веслами седую воду...
– Земля-я!
Туман над Океаном, такой знакомый, такой привычный. Разве что впереди, над почти невидимым горизонтом, чуть светлее стало...
– Земля-я-я!
Нет, не земля – скалы! Еле заметные, темные, острые, словно наконечники стрел. И туча над ними – тоже черная.
– Трезубец, дядя Антиген?
– Она и есть, маленький ванакт. Да только не спеши, далеко еще...
Легко сказать – не спеши! Завопили вокруг, заорали. Взлетели весла выше мачт.
– Земля-я-я-я!!!
Не выдержал я, к черному изогнутому носу бросился, в смоленое дерево вцепился. Земля! Пусть это только остров, пусть нам еще плыть и плыть...
Земля!
Не торопились скалы – не спеша, медленно-медленно вырастали из серого тумана. Огромные, невероятной высоты. Что Оса, что Пелион, что Снежный Олимп по сравнению с этими черными громадами, увенчанными неровной шапкой дыма?
– Огненные горы, дядюшка?
– Огненные. Гефестовы...
И вот уже буруны видать, у подножий Трезубца кипящие, и другие скалы – чуть дальше, чуть пониже. Но это уже не так важно, и даже белый парус – такой родной, знакомый, – мелькнувший в узком проливе между скал, даже чайки – все это пустяки, мелочи...
Солнце!
Настоящее, живое, горящее ярым огнем, разгоняющее ненавистный сумрак! Радуйся, Гелиос Гиперионид!
А потом мы увидели радугу...
– ...Этот остров по-всякому кличут, маленький ванакт. Да только не в назывании сила... Ну, смотри, смотри, впервой тебе еще, не нагляделся!..
Не нагляделся – век бы смотрел! Огромная бухта, окруженная отвесными горами, водопады, рушащиеся с невероятной выси прямо в море... Потому и радуга. Радуйся, Ирида Многоцветная!
...И паруса над черными кораблями. И город на холме.
И золотое сияние колонн гигантского храма на самой вершине.
– А ты говорил, что пусто тут, один камень!
– Повезло нам, маленький ванакт. Только непростое это место, ох, непростое! Слушай да запоминай...
– Вот чего я вам, парни, скажу: это, стало быть, остров Кирки...
– Да не Кирки, пень ты амбракийский! Калипсо-нимфы это остров. Она, Калипсо, каждого, значит, во дворец свой кличет, а кто ее не ублажит до визга поросячьего, того она камнем делает!..
– Сам ты пень амбракийский! Ишь, приап свой расчесал! Это земля Атланта, ясно? Ее Поседайон Черногривый со дна поднял. Трезубец видел?
– Да какая разница, парни? Бабы и вино там есть?
– Е-е-е-е-есть!!!
– Земля! Земля-я-я! Земля-я-я-я! Земля-я-я-я-я-я!!!
Земля! Настоящая! И пыль скрипит под подошвами сандалий!..
– Внимание, богоравные!..
Да какое там внимание, если под ногами – каменная пристань, если на сходнях одурелый