Дюна: Дюна. Мессия Дюны. Дети Дюны стр. 301
которым восхищалась. Может быть, этот Гурни Халлек помнит, как любила я слушать, когда он пел для меня?.. Ты сохранил свой балисет, Гурни?
— У-у меня теперь новый, — пробормотал Гурни. — Он с Чусука — чудесный инструмент, звучит, как подлинный Варота, правда, подписи на нем нет. Я склонен полагать, что это работа одного из учеников Вароты, который… — Он умолк. — Но что это я, миледи! Что я могу сказать?! Вот мы болтаем о…
— Вовсе не болтаем, Гурни, — возразил Пауль, подошел к матери и встал, глядя в лицо Гурни. — Это не болтовня, а то, что приносит радость друзьям. И я прошу тебя — сыграй нам. Планы битвы могут и подождать немного. Все равно до завтра мы не выступим.
— Я… я сейчас принесу балисет, — заторопился Гурни. — Он там, в коридоре. — Он выскочил в коридор, только занавески взметнулись.
Пауль коснулся руки матери, ощутил, как она дрожит.
— Уже все, мама, — сказал он.
Она, не поворачивая головы, искоса взглянула на него:
— Все?..
— Ну да. Гурни…
— Гурни?.. Ах… да. — Она опустила глаза.
С шорохом разошлись занавеси — вернулся Гурни с балисетом. Не глядя в глаза Паулю и Джессике, он принялся настраивать инструмент. Драпировки глушили эхо, и балисет звучал негромко и задушевно, даже интимно.
Пауль усадил мать на подушки, она откинулась на толстые драпировки. Его внезапно поразило, что она выглядит сильно состарившейся — Пустыня превратила ее кожу в пергамент, проложила морщины в уголках залитых синевой глаз.
Как она устала, подумал он. Мы должны как-то облегчить ее ношу.Гурни взял аккорд…
Пауль глянул на него:
— Извини, Гурни, мне надо кое-что срочно сделать. Подожди здесь…
Гурни кивнул. Он был уже где-то далеко, может быть, под ласковым небом Каладана, а на горизонте кучерявились тучки, обещая дождь…
Пауль заставил себя повернуться, вышел в боковой проход, отбросив тяжелые занавеси. За его спиной Гурни начал мелодию, и Пауль помедлил немного, слушая приглушенную песню.
Сады вокруг, виноградники,И до края чаша полна…Почему же твержу я о битвах,О горах, истершихся в пыль?Предо мною распахнуто небоИ богатства свои рассыпает:Собери лишь! — но что жеМысли мои — о засадеИ о яде в чаше литой?Что же годы меня одолели?Манят руки любвиИ сулят красоту нагую,Мне сулят наслаждения рая —Что же я вспоминаю раны,Что грехи беспокоят былые,Отчего мой сон так тревожен?..Из-за угла появился курьер-федайкин. Его капюшон был отброшен за плечи, а завязки дистикомба свободно болтались на шее — значит, он только что из Пустыни.
Пауль жестом остановил его, отошел от входа в комнату и подошел к вестнику.
Тот поклонился, сложив перед собой руки — так обычно приветствовали Преподобную Мать или сайядину, исполняющую обряды.
— Муад'Диб, вожди уже начали прибывать на Сбор, — проговорил он.
— Так скоро?
— Это те, за которыми Стилгар послал раньше — когда думали, что…
— Ясно. — Пауль оглянулся туда, откуда раздавались звуки балисета. Старая песня, которую так любила мать, странное сочетание радостной мелодии и печальных слов. — Стилгар скоро подойдет сюда вместе со всеми остальным. Покажешь им, где их ожидает мать.
— Хорошо, Муад'Диб, я буду ждать здесь.
— Да… да, пожалуйста.
Пауль оставил федайкина у входа, а сам зашагал к месту, какое было в каждой подобной пещере, у подземного водохранилища. Там, в прочной камере, содержали небольшого —
не