Дневник загадочных писем стр. 28
себя, чем для остальных. Он не хотел принимать ужас пережитого, не хотел думать о том, что может последовать. Но после ужина на него навалился страх, и он никогда не чувствовал себя более безнадежно.
Вздохнув, он сел на кровати и вытащил из ящика стола письмо с подсказками. Когда он это сделал, его покинула последняя унция мужества. Он тихо вышел из своей комнаты и спустился по лестнице в гостиную.
Это была единственная в доме комната с камином.
Через двадцать минут горящий газ в камине наполнил теплом всю комнату, и вентилятор донес до Тика, сидящего перед камином и глядящего на языки пламени, теплый и успокаивающий воздух. Остальные члены семьи давно уснули, и он был очень, очень осторожным, чтобы не разбудить своего беспокойного папу. Для Тика настал момент истины, и ему нужно было побыть одному.
Он крепко сжал первое письмо в правой руке, обхватив сморщенный кусок картона кулаком. Он не знал, как это действовало, но он верил инструкциям этого загадочного М. Д. Если он хотел все это прекратить, ему нужно было всего лишь сжечь письмо, и все странные вещи «отступятся». Тик не сомневался, что это правда, как не сомневался в реальности Осокрыса, Трепетных Духов и восьмифутовой женщины по имени Нафталин.
Сжечь письмо — остановить сумасшествие.
Эта мысль появилась у него не меньше тысячи раз с тех пор, как он оправился от атаки насекомых. Всего две подсказки, впереди еще десять, и он хотел сдаться. Отчаянно хотел сдаться. Как мог он продолжать действовать, если его могут подстерегать штуки похуже, чем Осокрыс? Как мог он, Аттикус Хиггинботтом, мальчик с неплохим мозгом, но с тринадцатилетним телом, бороться против этого непонятного противника? Как мог он это делать?
Он сидел, скрестив под собой ноги и глядя в огонь. Он думал о завораживающей легкости решения: бросить письмо в огонь, до которого меньше двух футов, наблюдать, как оно сворачивается, обгорает и превращается в золу, вернуть свою жизнь назад к нормальности. Он мог это сделать и ни о чем больше не заботиться. Никогда.
А потом до него дотянулось странное чувство, поднявшееся из глубины живота до грудной клетки, охватившее пальцы рук и ног.
Первое письмо говорило, что много жизней стоит на кону. Означало ли это десять или десять тысяч, Тик не знал. Он также не понимал, как двенадцать зашифрованных записок от какого-то незнакомца могут помочь спасти чью-то жизнь. Но может ли он отказаться? Мог ли Тик действительно струсить и бросить в огонь всю эту борьбу, когда столько от этого зависит? Когда от этого зависит столько жизней?
Да даже если бы жизнь была всего одна?
Что, если бы это была Кэйла, и ее жизнь была бы в чужих руках? Эта мысль заставила сердце Тика сжаться. Он нарисовал в воображении зубастую улыбку Кэйлы, ее милый сосредоточенный взгляд, когда она играла в компьютер, ее смех, когда Тик щекотал ее под мышками. Глаза Тика наполнились слезами. Мысль о том, что с сестрой может случиться что-то плохое, заставила Тика погрузиться в мрачную грусть.
В это время, в глубокой ночной темноте, сидя в тепле огня и думая о вещах, о которых не положено думать детям, Тик принял решение, сказав себе,