До Берлина - 896 километров стр. 100
только генерал из политуправления фронта, большая умница, наш давний друг, и его порученец в звании капитана.
Самолет еще не оторвался от земли, когда я узнал просто поразившую меня новость. Оказывается, Петрович, этот едва ли не самый лихой шофер фронта, ни разу не летал, боится подниматься в воздух, а когда мы все-таки вылетели, выяснилось, что его организм необыкновенно бурно реагирует на летные условия. Столь бурно, что Петрович чуть ли не на четвереньках перебрался к большому ведру, занимавшему в этом малокомфортабельном самолете место за занавеской и выполнявшему роль туалета.
И что тут с ним началось! Летчики потчевали его таблетками аэрона, генерал пожертвовал ему лимон. Пожилой бортмеханик, старый воздушный волк, летавший до войны в Арктике, по арктическому обычаю заставил его выпить стакан посоленной воды. Все эти верные, испытанные средства тотчас же оказывались в параше.
А тут, как на грех, летчик вел машину чуть ли не на бреющем, так что верхушки сосен и елей едва не задевали за брюхо самолета. Из-за этого машина шла неровно, как будто неслась по булыжной мостовой. Попробовали было убедить его подняться выше, пожалеть мающегося над ведром человека.
— Не можем, инструкция летать ползком.
Выяснилось, что самолеты на этой трассе иногда обстреливаются украинскими националистами, бандеровцами. Ну что тут поделаешь. Стали
дремать. Мы с генералом улеглись на своих скамеечках, а Петрович свернулся калачиком на полу под сенью спасительной параши. Сколько мы спали, не знаем, но проснулись от какого-то странного, не очень громкого звука. На звук этот мы не обратили внимания. Штурман, вышедший из кабины, начал почему-то оглядывать пол, потолок салона, потом усмехнулся, хмыкнул, покачал головой и молча скрылся в кабине летчика. Мы же с генералом опять погрузились в дремоту.
И вдруг крик, дикий крик, сопровождаемый русскими, украинскими, польскими и даже немецкими ругательствами. Что такое?
Посреди самолета стоит Петрович, весь перепачканный в густой жидкости, природа которой не вызывает никаких сомнений, и, отчаянно благоухая, исторгает этот фейерверк интернациональных ругательств. Он обвиняет нас в том, что кто-то из нас шутки ради… выплеснул на него содержимое параши.
На шум вышел все тот же бывалый штурман. Он молча указал на небольшое, с рваными краями отверстие в потолке кабины, как раз над парашей. Для убедительности сунул в него палец и повертел.
— Благодари своего бога, что влепили в сортир, а не в твою дурную башку, — сказал он вконец расстроенному Петровичу.
Оказалось, что пуля пробила самолет, разворотила дно параши и ушла через потолок, никого не задев.
Остаток пути Петрович провел у рукомойника, отмываясь и очищаясь с таким усердием, что даже позабыл о своей воздушной "нетранспортабельности".
В Москву он прибыл уже относительно чистым, к нему вернулась его предприимчивость. Кинув в трубку телефона кучу самых цветистых комплиментов, адресованных диспетчерше, он быстро организовал разгонную машину. Но прежде чем проститься у моего подъезда на Беговой улице, он все же не преминул меня упрекнуть:
— Горького плохо помните. Сказал же Горький: "Рожденный ползать, летать не может…" А вы все — лететь, лететь.
И это говорил, и говорил искренне, человек, проделавший за войну по самым невероятным дорогам не одну сотню тысяч километров.
Операция "Алена"
Плохой, очень плохой я отец и муж. С лета, с начала