Долина смерти (Искатели детрюита) стр. 93
обращая внимания на его удары. Они схватились крест-накрест и стояли несколько секунд в окаменелой неподвижности, словно шутили, словно обнимались в дружеском расположении. Потом Аполлон рывком дернулся к земле, упал на спину, рассчитывая приложить врага лбом о землю, но враг, падая, успел освободить руки и упереться ими в его подбородок. Аполлон стукнулся затылком с двойной силой, и его стальные тиски разжались; он все же сделал судорожную агоническую попытку подняться, но, получив удар в висок, замер, широко раскинув руки… Обернувшись вовремя, рабфаковец заметил в упор направленный на него револьвер: это оживший Сидорин подкрался пантерой… Прогремел выстрел — рука с револьвером повисла плетью, перешибленная в предплечье, куликом пуля же провела кровавую борозду на темени рабфаковца, вырвав ленту волос. В эту же секунду опрокинулся наземь Сидорин, получив от него новый удар — в переносье.
— Уф… задали они мне пару, — отдувался Безменов, связывая бандитов их же веревками.
Когда он седлал лошадей, намереваясь на них доставить пленников в Сухум, затрещал валежник и на всех парах к водопаду прорвался сквозь папоротник красный, потный и задыхающийся Митька Востров. Он ничуть не удивился, завидя друга, пребывающего в добром здравии.
— Я слышал выстрел!.. — тревожно выпалил он, кося глазами без зазрения совести и не замечая поэтому связанных бандитов.
— Да, выстрел был, —
откровенно сознался рабфаковец и улыбнулся на потешного друга, — вот и след… — Он показал на кровавую полосу на своем темени и струйки крови на лице.
— Вульнус капитис касатикус! — воскликнул Митька озабоченно и полез в сумку за бинтами.
— Что сие означает? — спросил Безменов, делая испуганное лицо. — И на каком наречии?..
Митька, роясь в сумке, отвечал торопливо:
— Вульнус капитис, — это значит рана головы, а касатикус — касательная… первые два слова — по-латыни, а последнее, извини, я уже сам придумал… забыл, как по-латыни «касательная»…
Он нашел, наконец, бинт и на покорно подставленную голову рабфаковца мигом надел марлевый шлем. Потом он заметил вздувшийся чудовищно сустав друга и, как тот ни сопротивлялся, немедленно разрезал ему всю штанину.
— Почему бы не снять? — протестовал рабфаковец.
— Нельзя, — безапелляционно отвечал врач. — Эсмарх и еще Шперлинг и масса других советуют всегда разрезать одежду вокруг пораненного места… Нельзя, друг, терпи…
Обследовав распухший сустав, он воскликнул, и в этом восклицании рабфаковец учуял вместе с испугом большую долю профессионального восхищения:
— Какое громадное «дисторзио»!..
— Опять что-нибудь «сам придумал»? — печально отозвался рабфаковец, ужасаясь видом своей ноги.
— Нет, это чистая латынь, и значит она «растяжение»…
— Но зачем жарить по-латыни, когда гораздо понятней по-русски? — возразил рабфаковец, кривясь от исследований врача.
— Нельзя, друг, — снова отвечал тот, — где это видано, чтобы болезни назывались по-русски? И никто лечиться не станет…
— Ерунду мелешь!.. — энергично произнес рабфаковец, но чтобы не раздражать врача, и без того слишком интенсивно манипулировавшего с суставом, он не развил своей мысли дальше.
Митька положил на распухший сустав примочку из свинцовой воды — аква плюмби, пояснил он — и изрек, важно склонив голову набок:
— Извольте лежать в постели. Начать ходить можно только через две недели, иначе на всю жизнь останетесь хромым…
В это время подле него раздался стон.
— Я так и знал! — досадливо воскликнул врач. — Стоит мне вынуть врачебную сумку, как больные начинают сыпаться горохом… Кто следующий?..
Он перевел взгляд