Дом, где тебя ждут стр. 91
люблю вас!» – рвался наружу крик из души.
Сосед по купе поднял вверх очки и взглянул на нее, как на ненормальную:
– Мадам неравнодушна к военным?
Она улыбнулась в ответ с видом победителя:
– Я люблю только русских военных, потому что я русская.
– О-о-о, – только и смог выговорить попутчик и, как показалось Тане, всю дальнейшую дорогу поглядывал на нее с опаской. Ее это забавляло. Как иногда говаривала Люда о европейцах: «Пусть боятся. Любить нас они все равно никогда не будут».
В Праге поезд загнали в какой-то тупик на задворках подъездных путей. Стояла темная ночь, и пассажирам пришлось брести почти наугад, ориентируясь на свет прожекторов, выхватывающих стеклянные полусферы вокзальных башен. Нагревшийся за день воздух медленно остывал, разнося по округе запахи свежей листвы, воды и камня.
«Совсем недавно воздухом Праги дышал Юра, – подумала Таня и испугалась того, что неосознанно применила прошедшее время, – нет-нет, дышит Юра, – торопливо поправила она сама себя. – Непременно дышит. Раз он послал письмо, значит, ждет и надеется».
– Юрочка, родной, я иду, – произнесла она вслух, потому что рядом никого не было.
Она стояла одна посреди узкой длинной улицы, больше похожей на крепостную стену, в которой были прорезаны окна и двери.
До рассвета пришлось пересиживать в здании вокзала, потому что в городе действовал комендантский час. Выпустили пассажиров лишь в шесть часов утра. Таня сама не поняла, почему в поисках дороги в Вышеград свернула в этот тупичок на перекрестке двух улиц. Похоже, она заблудилась.
Таня остановилась и посмотрела вперед, на длинный ряд домов, сходящихся клином в перспективе улицы. Сонная тишина давила на уши, поэтому хлопок двери показался нечаянным подарком судьбы.
Обернувшись, Таня встретилась взглядом с военным в форме советского офицера. Пригладив волосы, он торопливо надел фуражку и сделал шаг вперед, поравнявшись с ней.
– Добрый день, пани, – он обращался к ней по-русски, но очень медленно, явно принимая ее за чешку, – вы живете на этой улице?
«Зачем он спрашивает?» – кольнул вопросом зашитый в подкорку страх перед НКВД.
Ответить по-русски значило почти наверняка нарваться на проверку документов, а потом увидеть в глазах военного брезгливое выражение, как у того пограничника, что обозвал ее белогвардейским прихвостнем.
Сказать по-французски? Опять проверка документов, может быть, разбирательство в комендатуре. Наверное, ее лицо отразило смятение, потому что офицер с настойчивой ноткой повторил свой вопрос:
– Вы здесь живете?
* * *На свет настольной лампы в распахнутое окно слетались ночные бабочки. Неказистые, мохнатые, они бились крыльями о стекло абажура, оставляя на нем пятна коричневых мазков. Лена встала и прикрыла створки окна, хотя после дневной жары больничная палата напоминала духовку, включенную на медленный огонь. Из-за кустов просматривались очертания конуса высокой колокольни, похожей на сторожевую башню.
Лена дежурила около Никольского уже третью ночь подряд и очень хотела спать. Чтобы не проспать капельницу, она крепко растерла руками уши и стала воображать, как будет жить после войны, когда выйдет замуж за Никольского, лежащего сейчас на больничной койке.
Он станет отличным мужем – верным и заботливым. Лена ни грамма не сомневалась, что если Никольский даст слово, то обязательно сдержит его до конца. За войну девушкам из госпиталя пришлось немало насмотреться на попрыгунчиков, готовых ради минутной ласки наобещать золотые горы. Варианты