Дом горячих сердец стр. 4
слышала, чтобы он говорил со мной через эту глупую мысленную связь.
Мне хотелось бы верить в то, что он не читает мои мысли, потому что я научилась закрывать своё сознание, однако я не испытываю иллюзий. Я сомневаюсь в том, что могу помешать всемогущему оборотню, способному создавать грозы и посылать видения, проникнуть мне в голову.
Лоркану либо стало скучно наблюдать за моими неприятными мыслями, либо он занят управлением своими черноглазыми пернатыми людьми.
Неожиданно моя голова дёргается назад.
— Какого чёрта ты делаешь, Фибс?
— Расчесываю этот жуткий беспорядок у тебя на голове, пока какой-нибудь ворон не принял его за гнездо. А теперь не двигайся.
Он снова дёргает мою голову.
— И чем ты меня расчесываешь? Садовыми граблями?
— Нет, хотя мне следовало попросить их у Лоркана. Твои волосы хоть и короткие, но они невообразимо густые.
Я поворачиваю голову, оставив множество волосяных фоликул в том орудии пыток, которое решил использовать Фибус.
— Ты ничего не будешь просить у Лоркана. Ты ничего не будешь должен этому мужчине.
У Фибуса хватает ума не пытаться меня успокоить. Когда он заканчивает мучить мой скальп, он направляется в сторону грота, прилегающего к моей комнате, который кто-то переделал в шкаф.
— И что же мы наденем?
— Я не буду переодеваться.
— Капелька, ты носишь одежду Джианы уже третий день. Нам надо найти для тебя…
— Я не буду надевать эту одежду. Я не знаю, кому она принадлежала.
— Она принадлежит тебе. Лоркан приказал сшить её…
Мой гневный взгляд заставляет Фибуса прервать свои объяснения.
— Гарпия с мужским лицом приказал сшить её исключительно для тебя.
Я приподнимаю подбородок.
— Это ещё одна причина не надевать её.
Он вздыхает.
— Ну, тогда хотя бы полей себя обильно духами, потому что ты пахнешь внутренностями ракушки.
Когда я прищуриваю глаза, он добавляет:
— Но я уверен, что этот запах приятен воронам. Я слышал, что они любят моллюсков.
Я жду, когда его губы шутливо вздёрнутся. Но он остаётся подозрительно серьёзным, поэтому я решаю посетить свою личную ванную комнату, которой отказываюсь восхищаться. Каждый раз, когда я начинаю испытывать хоть капельку удивления, я его подавляю.
Я перебираю множество флаконов с ароматическими маслами в глиняном горшке, отодвигаю в сторону куски мыла с сухими травами и цветами, которые напоминают мне о том мыле, что делала и продавала бабушка.
Я откупориваю один из сосудов, и моё сердце переполняется нежностью к женщине, что вырастила меня как родную. Я ненавижу себя за то, как ушла, и я ничего так не хочу, как оказаться в её объятиях. Стали бы её руки обнимать меня или оттолкнули бы?
Я наношу масло на запястья, а затем украдкой нюхаю свою рубашку, чтобы понять, действительно ли я пахну выброшенной на пляж ракушкой. Это не так.
Вот задница.
Фибус, вероятно, пытался заставить меня переодеться. Но если я надену подаренную мне одежду, это будет воспринято как объявление перемирия, а я готова предложить мир этому птицечеловеку, только если он дарует мне свободу.
Я вставляю пробку обратно в сосуд, возвращаюсь в спальню и нахожу Фибуса, рассматривающего нарисованную фреску, которую я отказываюсь признавать красивой.
— Я готова.
— К… войне?
Я улыбаюсь впервые за несколько дней.
— Нет, я готова напиться. А почему ты решил, что я