Дорога к Мертвой горе, или Снова о группе Дятлова стр. 61
ломался гораздо реже лучших в мире советских танков (лучших на бумаге, естественно).
Разумеется, меры после докладной Мехлиса были приняты. Учредили новый наркомат, занимавшийся танками и только ими, а у виновных полетели головы, список безвинных жертв сталинизма прилично пополнился. И на второй-третий год войны качество советских танков значительно улучшилось. Но меры запоздали. И цену за предвоенный бардак в одной из самых важных оборонных отраслей страна заплатила огромную, небывалую.
Можно ли допустить, что в 50-е годы менталитет советских людей кардинально изменился по сравнению с 40-ми?
Едва ли. Люди остались те же. Способные на трудовые подвиги, на реальные подвиги, не газетными щелкоперами выдуманные, —
попробуйте-ка с «нуля» и с колес наладить производство танков буквально в чистом поле и на морозе, когда немцы рвутся к Москве и остановить их нечем, — и одновременно способные на самое отчаянное разгильдяйство и головотяпство. Широк русский человек, умом не понять, аршином не измерить…
* * *Едва ли Кривонищенко в одном из походов сунулся в зону ВУРСа специально, скорее мог оказаться где-то на её периферии по незнанию. Испачкал, например, свою одежду землей весной или в начале лета 1958 года, тут же постирал в ближайшей речке — не подозревая, что и земля, и вода радиоактивные.
Дело в том, что весной 1958 года ВУРС начал активно расползаться, увеличиваясь в размерах: снег растаял, ветер начал сдувать подсохшую радиоактивную пыль, та попадала в воду, которая несла ее дальше. Например, уровень радиоактивности воды реки Исеть (в которую впадала Теча, протекавшая через самый эпицентр ВУРСа) вырос в 170 раз. И с другими реками региона творилось то же самое.
Власти реагировали на этот процесс с большим запозданием. Поздно обнаруживали вторичное заражение, поздно оповещали население. Лишь в декабре 1959 года, спустя одиннадцать месяцев после похода дятловцев, Совмин СССР принял постановление об образовании санитарно-защитной зоны с особым режимом во вновь зараженных районах. Запретили там сбор грибов, выпас скота, рыбную ловлю и прочее. Но сколько до того было съедено рыбы, пойманной в зараженной воде? Сколько постирано в тех же речках свитеров и штанов? Неизвестно, нет такой статистики.
Походная одежда Кривонищенко вполне могла подвергнуться радиоактивному загрязнению в 1958 году и прибыть с ним, не подозревающим, что везёт, в Свердловск зимой 1958–1959-го.
Вывез Кривонищенко свою одежду беспрепятственно: доскональный дозиметрический контроль, так образно описанный Ракитиным, существовал лишь на «Маяке» — на выходах из его цехов и с территории предприятия. Не стоит думать, что каждый выезжающий из Челябинска-40 автобус останавливали, выводили пассажиров, раздевали догола, проверяли полости тела, водили дозиметрами над снятой одеждой и багажом. Не было такого. Пусть тот, кто считает иначе, предъявит свидетельства очевидцев — только прямые, тех, кто сам такому обращению подвергался. Не на выходе с «Маяка» — на выезде из Челябинска-40.
Допустим даже, что такие очевидцы найдутся и заявят: да, нас обыскивали на выезде из Челябинска-40 и других подобных городков. Досконально обыскивали, все по Ракитину: догола раздевали, дозиметры, ректально-вагинальный досмотр. Трудно такое допустить, но попробуем.
В таком случае уберем из конструкции еще один элемент: сам Челябинск-40. Зараженная в походе одежда могла в нем вообще не побывать: так и лежала себе в Свердловске, в квартире родителей Кривонищенко — и оттуда уехала к