Дорога на две улицы стр. 101
закивала.
Ольга после очередного отказа «соседей» прижала Верку к стене и прошипела:
– Зашибу! Если в течение месяца не разъедемся – зашибу!
Верка отпрыгнула, испуганно заморгала, а потом взяла себя в руки:
– Зашибешь – сядешь! Суд у нас, слава богу, справедливый! Советский у нас суд! И за угрозу ответишь!
Ольга, стиснув зубы, пошла прочь.
Ситуация зашла в тупик. Машка с трудом уживалась с Гаяне, Никошины приступы повторялись, Елена сидела на успокоительных, Борис не справлялся с давлением, а Ольга словно окостенела от беспомощности и отчаяния. От того, что она не может защитить самых близких и родных людей. Родителей, брата и племянницу.
Где выход? Может, Эля права – отравить?
Хорошие мысли у интеллигентного человека. А ведь никто бы не осудил. Даже суд нашел бы оправдание. Достаточно вспомнить Чехова.
Шутник был Антон Павлович, шутник.
А тут не до шуток, извините.
* * *Обменные цепочки рвались, лопались, длинные пирамидки сложносочиненных обменов осыпались, как песочные домики.
Наконец терпение лопнуло – по Элиному совету написали заявление в милицию. Милиция отреагировала сразу.
Пожилой участковый, осмотрев комнату «молодых» и проверив документы, Елену успокоил:
– Будем привлекать. Во-первых, за содержание притона, а во-вторых, за тунеядство. Можем еще принудительно полечить – в ЛТП определим на месяцок. Только, Елена Сергеевна, поможет вряд ли. У меня на эти темы такой опыт…
И он тяжело вздохнул.
Елена ответила:
– Попробуем полечить! А вдруг!
Участковый с сомнением и осуждением покачал головой – дело ваше!
Никаких «вдруг»! Из лечебницы Миша вышел еще более озлобленным.
Бились они с Веркой теперь не на жизнь, а на смерть. Верка выскакивала в коридор и колотила в Еленину дверь. И опять вызывали милицию.
Однажды Миша толкнул Никошу. В коридоре, проходя мимо. Толкнул сильно, кулаком в правый бок. Никоша в ответ замахнулся. Но тут, на счастье, выбежала Ольга.
Ночью у Никоши был сильнейший приступ. Две «Скорые» с интервалом в два часа. После приступа он неделю пролежал в кровати – без сил, вымотанный, раздавленный болезнью и унижением.
Это был край, конец. И Елена поняла, что больше так продолжаться не может.
Под Элину диктовку было написано заявление о пропаже крупной суммы денег и золотых вещей.
Заявление отнесли в милицию. Следователь Бобров тяжело вздохнул:
– Понимаю, обуза. Только вот по одному заявлению родственников в тюрьму мы – увы – не сажаем. Так что ждите, пока ваш Гоголев еще где-нибудь проколется, – сказал и усмехнулся: – Знаем мы вас, родственничков!
– В смысле? – не поняла Елена.
Следователь устало махнул рукой.
Ждать пришлось недолго. Через два месяца Миша с дружками
«взял» водочный магазин на соседней улице. Подпоили сторожа и дельце обтяпали.
Вытащили три ящика водки, один тут же продали. Не отходя от кассы, в пяти метрах от магазина.
Сторож проспался и «побег» в милицию.
Михаила арестовали, Верка исчезла, как не было.
По суду дали пять лет. Хищение государственного имущества. От последнего слова подсудимый отказался.
Учли и Еленино заявление.
В суде, когда Михаила выводили, он обернулся и крикнул Елене:
– Ты же знаешь, никаких денег я у тебя не брал! И никакого золота тоже! Избавиться от меня захотела! Бог тебя накажет, сука!
Головы в его сторону Елена не повернула. А Ольга бросила ему