Дорога на две улицы стр. 103
И что? Учится при этом замечательно. Не грубит, за хлебом и молоком бегает. Посуду, если попросят, помоет. Мусор вынесет. Всю неделю по секциям и кружкам. Какие претензии?
Словом, не девка – золото.
Елена видела, как Борис ею любуется. Да он своих чувств и не скрывал.
В общем, выходило так: Ирка – страшная боль. Боль и стыд. Вина и обида. Ольга – ничего не скажешь, никаких родительских разочарований. Кроме, разве, того, что сухарь, «синий чулок». С ней трудновато. Ее жесткость, излишняя, как им казалось, деловитость и практичность слегка удручали.
Елена понимала – это оттого, что одна, без детей и плетей.
Хотя нет, чего-чего, а пресловутых «плетей» Ольге хватало по самое горло.
Никоша – тоже вечная боль. Правда, другого свойства. Тоже боль и тоже чувство вины. И еще – гордость. Огромная гордость.
А вот Машка… Это тот случай, когда «в человеке все должно быть прекрасно».
Должно и было. Радость, утешение. Гордость.
Пока Елена с Ольгой на кухне шепчутся, шуршат, Борис шушукается с Машкой.
Она и с ним кокетничает: «Дед, ну ты даешь!»
Она со всеми кокетничает, даже с женщинами и детьми.
Они веселятся, треплются. Она ему – школьные байки, он ей – больничные.
А про Сережу Борис старался не думать.
Есть этот человек в их жизни, по воле судьбы, ну и есть. Относиться к этому надо как к неизбежности.
Понимал, что и Сережа – Еленин «рюкзак» на спине. К тому же груженный кирпичами. Ни у кого ничего не вышло – ни у Елены, ни у Ольги. Зря потрачены силы, деньги и время. Провальный проект, как модно было говорить. И что делать? А ничего. Потому, что ничего поделать нельзя. Он по-прежнему выпивает, не ночует дома, таскает из кошельков деньги. И смотрит на всех пустыми глазами. Точнее – сквозь всех.
* * *После «удаления» братца Миши и сделанного ремонта отношения у Елены с Борисом, как ни странно, потеплели.
Просто они снова стали разговаривать.
А это в семейной жизни, как оказалось, самое главное.
Особенно когда прочие удовольствия и потребности сведены к минимуму. Или, как ни печально, почти к нулю.
Их интимная семейная жизнь, потерпевшая, казалось бы, окончательный крах, вдруг обнаружилась снова.
Правда, в другом качестве. Здесь была скорее какая-то благодарность, что ли, ненавязчивая, почти подростковая, робкая нежность, замешенная на обоюдной вине (его – за ее «испорченную» жизнь, ее – за известные только ей ее же «экзерсисы»).
Теперь, когда большие проблемы устранились, она снова засыпала на его плече. А утром он будил ее щекоткой – кончиком ее же волос по губам и носу. Она смешно жмурилась, отворачивала голову и даже чихала.
И с этого начиналось прекрасное утро.
Ольга, наблюдая исподволь за родителями, про себя усмехалась. Празднуют, старички, ренессанс, празднуют. Да и слава богу! Кому, как не им!
А Машка таращила глаза и удивлялась:
– Ты, Леночка, прям расцвела, как маков цвет! У тебя что, вторая молодость? Да и дед бодрячком! В джинсы обрядился. Просто клевый чувак! Людям показать не стыдно! – И пожимала плечами: – Чудеса!
Елена, словно опомнившись от дурного сна, снова бегала раз в месяц в парикмахерскую. А когда появились первые привозные шубы, как скоро