Дороги шли через войну стр. 13
не выговоришь». Он записал на всякий случай фамилию и имя бойца на бумажку.
— Откуда родом? Какой будешь национальности?
В темных глазах солдата сверкнул огонек, словно там, внутри, помешали угольки притихшего костра.
— Таджик я, товарищ командир. Дом мой в Ура-Тюбе. Город так называется.
— Семья есть?
— Есть. Дома мама. Два брата погибли на фронте.
— Понятно. Сколько в армии, где служил, откуда прибыл?
— В армии скоро год. Был курсантом Орловского пехотного училища, которое перевели в Таджикистан.
Из рассказа бойца-таджика Дронов выяснил, что в августе сорок третьего тот с курсантской бригадой прибыл на фронт. С сентября — в боях. Освобождал Полтаву. 24 октября на днепровском плацдарме ранило. Сюда прибыл из госпиталя.
— Понятно. Значит, на плацдарме, в самом пекле был? Что-то мало в госпитале лежал. Не рано выписался? Все зажило, не болит?
— Перестало болеть, товарищ командир. Фашистов бить надо!
Последние слова Бобаджанов сказал с такой решимостью и с таким ожесточением, что Дронову стало ясно: этот в бою покажет себя. «Молодец! — думал он о новичке. — Был курсантом, есть боевой опыт. К фашистам кровный счет имеет».
— Где научился по-русски говорить?
Бобаджанов, похоже, обрадовался этому вопросу, повеселел как-то. Ответил живо:
— Отец научил. Сам учился. Язык Ленина… Как же не знать? Стыдно не говорить по-русски.
Юрий Дронов был из тех молодых командиров, которые любили искать в подчиненных привлекательные черты, открывать хорошие качества. И если ему кто-то начинал нравиться, то он не скрывал этого, откровенно любовался им, искал, находил и откладывал в уме новые и новые плюсы и заранее прикидывал, как эти плюсы использовать.
— Понятно, Мирзо, — сказал он солдату-таджику. — А чем занимался дома, до поступления в военное училище?
— Учителем был.
— Значит, в школе работал, детишек учил? — уточнил Дронов, все больше радуясь такому бойцу. Мысленно он прикидывал, как лучше использовать этого таджика-учителя, хорошо владеющего русским языком. Будет агитатором во взводе среди воинов-среднеазиатцев. И по-русски поговорит и на родном языке объяснит; газету почитает,
беседу проведет.
— Хорошо, Мирзо, — с удовлетворением сказал Дронов. — А станковый пулемет знаешь?
— Глаза есть — видел. В кино видел. «Чапаев» три раза видел. Анка стреляет — тоже видел. Замечательный пулемет «максим».
— Хочешь стать пулеметчиком?
— Как не хочу, товарищ командир! Обязательно хочу. А кто меня учить будет?
— Я буду учить, Мирзо. Помкомвзвода гвардии старший сержант Симаков будет учить.
— Спасибо, товарищ командир. Я буду хорошо учиться.
— Не сомневаюсь, Мирзо.
Дронову нравилось произносить это звонкое, непривычное для русского произношения имя. Он хотел идти, но подумал и спросил:
— Вопросы ко мне есть?
— Один есть: когда начнете учить меня?
Командиру взвода понравился вопрос.
— Что, не терпится? — улыбнулся он.
— Фашистов надо скорей бить. Я так понимаю, товарищ командир: раньше сделаете из меня пулеметчика — раньше война кончится. Может, я не так говорю?
— Все правильно. А зови меня не «товарищ командир», а «товарищ гвардии младший лейтенант», как в уставе записано.
Дронов достал из полевой сумки потрепанную книжечку и протянул Бобаджанову.
— Вот устав, читай и с другими бойцами делись воинской мудростью. Теперь отвечаю на вопрос: занятия начнем сегодня же.
Батальон после боев был выведен во второй эшелон. Появилась возможность передохнуть, привести себя в порядок, заняться с молодым пополнением.
Солдат-таджик привыкал к новой обстановке, к новым товарищам. Ему было легче, чем другим —