Дорогой отцов стр. 163
гвардии старший лейтенант.
— Вы уже знаете, что я не лейтенант?
— Так точно, товарищ гвардии старший лейтенант. Скоро будете капитаном, товарищ…
— Вам и это известно? Выходит, вас ничем не удивишь!
У Лебедева было такое состояние, что ему хотелось каждому встречному кричать: «Вот мой сын Алеша! Смотрите, каков он у меня!»
— А где, Алеша, офицер, с которым ты ходил к немцам в тыл?
— У него было важное задание, и он остался там.
Лебедеву было приятно слушать Алешу не только потому, что он говорил о больших делах по-взрослому, но и потому, что это был его сын. В траншее Лебедев задержался.
— Пойдем сюда. — Повернули налево. — О чем ты говорил с генералом, Алеша?
— Он в шутку спросил меня, побьем ли мы фашистов?
— И что же ты ему ответил? Любопытно послушать, что думают наши дети.
— То же думают, что и наши отцы. Я, папа, хорошо помню твои слова, сказанные однажды.
— Какие, Алеша?
— Ты мне сказал: «Алеша, голос у нас у всех один — голос большевиков. И дорога у нас у всех одна — столбовая, коммунистическая».
— Да, я это говорил. И вспоминаю даже место и время нашего разговора. Это было два года тому назад, когда у нас был праздничный обед по случаю твоего отличного окончания шестого класса. На
обеде, кроме наших, дедушки и бабушки, были твои школьные друзья.
Во вражеской стороне взвилась и загорелась яркая ракета. Лебедев остановился, выждал минуту-другую и, не усмотрев ничего подозрительного со стороны противника, спокойно сказал:
— Случайная. — Немного помолчав, перевел разговор на родную и близкую тему. — А дом наш, Алеша, сгорел, — с тихой жалостью и грустью промолвил он.
— Я знаю, папа. Его можно посмотреть?
По молчаливому согласию они свернули в главный ход сообщения и по нему подошли к своему дому, обороняемому пулеметной ротой. Дома, собственно, уже не было. Мрачно стояла в рваных пробоинах обезображенная стена, холодная и чужая. Другая, фасадная, обрушилась и грудой лежала на фундаментах. В провалы уцелевшей стены виделось зарево отдаленного пожара. Отсветы высвечивали скрюченные лестничные клетки и площадки с навалами битого кирпича.
Отец с сыном долго стояли против своей квартиры, от которой остались жалкие признаки детской комнаты с зловещим окном в мутнокрасном свете. Думал ли Алеша, мыслил ли отец, что все это случится, что все это может стать, что все это обуглится и превратится в пепел? Они смотрели на закопченную стену, за которой еще совсем недавно мирно спали дети. Только чистое и доброе встало перед их глазами; только светлое приходило им на память; только родное и сокровенное волновало их.
— Папа, я хочу посидеть у нашего подъезда.
Они сели на холодную бетонированную ступеньку подъезда, защищенного куском развороченной стены. Перед ними лежал большой темный двор. В дальнем углу темнели столбы снежной горки. Рядом с горкой был турник — от него, кажется, ничего не осталось. Здесь каждый уголок двора памятен Алеше и каждый вершок земли исхожен его босыми ногами.
— Папа, ты о маме что-нибудь знаешь?
Вот чего боялся Лебедев, думая о встрече с Алешей.
— Знаю, Алеша. Наша мама, возможно, жива.
— Мама… жива? — в изумлении подскочил Алеша с холодной ступеньки.
В его словах, произнесенных с необыкновенной глубиной и непосредственностью, было столько счастья и восторга, что ничто другое уже не