Драконы во гневе стр. 76
видел, как влияет на других паника и тревога хотя бы одного. С этим можно бороться, но в те времена, когда Хокинс был принесен в жертву, тревогой оказались «заражены» правители. Разум не сумел взять верх. Принимая решение, которое усыпило их опасения, в глубине души правители понимали, что лечат симптомы, а не болезнь. Пока я не взошел на трон — пока королева Карус не заняла место своего отца, и пока другие, способные ясно мыслить, не встали во главе своих стран, — решение не подлежало пересмотру. Предпринять попытку вспомнить историю с Хокинсом означало поставить королей перед необходимостью признать свою ошибку. Плюс ко всему, это могло вызвать у их наследников сомнения в правдивости легенд, связанных с именами предшественников. Хокинс и его судьба превратились в мелочь по сравнению со всем вопросом подготовки к возвращению Кайтрин.
Уилл нахмурился:
— Вам легко говорить.
— Но так оно и было, и Хокинс понимал это, — король бросил взгляд на Ворона. — Он посвятил себя борьбе с Кайтрин. Другой на его месте запротестовал бы, принялся писать прошения, чтобы восстановить свое доброе имя, а он предал свою прежнюю ипостась забвению и сосредоточился на более важной проблеме: победе над Кайтрин. Я признаю, что вел себя как трус. Я знал, что он делает, и понимал, что его действия доказывают ложность выдвинутых против него обвинений. Говорил себе, что когда-нибудь настанет день, и справедливость восторжествует, но… это произойдет уже после победы над Кайтрин. Таким образом, Хокинс, я подвел тебя и подвел ужасно. Уилл прав, я действительно вел себя по отношению к тебе не как друг.
Ворон улыбнулся:
— Нет, ваше величество, это не так. Вы следили за тем, что я делал, и поняли, что моя миссия гораздо важнее меня самого. Если бы вы спросили, я сказал бы вам то же самое. Лучше час сражаться с Кайтрин, чем тысячу часов пытаться защитить мое доброе имя.
Уилл непреклонно покачал
головой:
— Вы увиливаете, вы оба увиливаете. Зло есть зло. Причинить вред Хокинсу означает помочь Кайтрин. Кайтрин — зло, значит, причинить вред Хокинсу — тоже зло. И никакими вежливыми словами этого не изменишь.
В голосе Августа послышались раздраженные нотки:
— Значит, это я — зло, и меня можно сурово судить за это? Да, Уилл, ты вправе иметь такое мнение обо мне, но как бы ты меня ни судил, я осуждаю себя еще более сурово. Утешает меня одно: я понимаю, что борьба с Кайтрин — это лучшее, на что я способен. В этом я не признаю никаких компромиссов. Хокинс может простить меня, а может и не простить. Я могу исправить его положение или нет. Но вот что касается борьбы с Кайтрин, тут никаких «или» для меня быть не может. Это ни в коем случае не безупречное решение, но лучшее — в сложившихся обстоятельствах.
На мгновение Уилл заколебался. Он был возмущен тем, как король обходится с его другом, и испытывал страстное желание выплеснуть это свое возмущение — вопреки тому, что рассуждения Августа казались ему логичными. Хотя… если я так поступлю, то буду не лучше всех этих королей, из страха допустивших уничтожение Хокинса. От этой мысли все внутри у него сжалось и во рту возник мерзкий кислый вкус.