Древнегреческая застольная, шутливая и эротическая эпиграмма стр. 18
Гай наш так лёгок, что плавать ему удаётся, когда он
Камень привяжет к ноге или же груз из свинца.
Вновь на коротышку (11, 104)На муравье Менестрат, на слоновьей спине словно ехал
И неожиданно он наземь, бедняга, упал.
Ножкой лягнув, муравей его ранил смертельно. «Прочь зависть! —
Кроха кричал. — Фаэтон гибель нашёл от коней!»
На худого (11, 106)Поднятый ввысь ветерком, в поднебесьи носился Херимон:
Был ведь намного любой легче соломинки он.
Долго, возможно, летал бы по воздуху, но, паутину
Ножкой своею задев, вниз головою повис.
Так и качался б он ночью и днём на той нити паучьей,
Вниз не свались вдруг с неё лишь на шестой только день!
То же (11, 111)Пёрышка легче, Диофант решил удавиться однажды,
Внутрь паутины попав, разом на ней он повис.
На знахаря-шарлатана (11, 112)Прежде, Демострат, бедняга! мазью тебя натирая,
Дион: «Прощай, — говорил, — солнце моё!» — зорким был.
Зренье не только отнял у Олимпика Дион-провидец.
Сам он недавно ослеп, зоркость свою потеряв!
Начинающий поэт (11, 132)Цезарь великий, противны насмешки над юным поэтом.
«Гнев, о богиня, воспой...» — пусть сочиняет и он.
Возраста если Приама поэт не достиг, не имеет
Лысины или горба, — учит пускай алфавит!
Если же кто овладеет всем этим, о Зевс, к его грыже
Сможет добавиться дар — дар сочиненья стихов.
На элегического поэта (11, 135)Больше не плачь над дитятей, оплакивай лучше меня ты:
Умер ребёнок, но я более мёртвый, чем он.
Новую в память мою напиши похоронную песню,
Строчкой мертвецкой палач душу убивший мою!
Из-за твоих, Марк, стихов пострадал, от которых издатель
Книги несчастье познал и загубилось перо.
На учителя-грамматика (11, 139)Есть у Зеноны учитель грамматики длиннобородый.
Как говорят, от него сын появился на свет.
По окончаньям, союзам, и связям, и разным фигурам
Он и теперь по ночам учит искусно её!
На философа-киника (11, 153)Может ли кто усомниться, Менестрат, в том, что ты киник:
Ходишь по свету босой и постоянно дрожишь.
Вздумаешь хлеб мой украсть, пусть хоть самую кроху, — готова
Палка моя... назовут люди «собакой» тебя!
На астрологов (11, 160)Все, кто исследует Крона, Арея влиянья на небе,
Палкой одною большой биты должны быть всегда!
О, я надеюсь, — не долго осталось — узнать вам придётся,
Как поступает Бык, что может сделать Лев!
На скупого (11, 172)Авл-скупердяй бросил в море родного младенца, прикинув,
Сколько же денег уйдет, если оставить в живых.
На вора (11, 174)Дион украл день назад золотую Киприду, — успела
Выйти из лона она моря родного едва! —
Руку свою наложил на Адониса, мощного весом,
И небольшую при них статую Эроса сгрёб.
Воры теперь знаменитые самые в мире воскликнут:
«Соревноваться нельзя нам с твоей ловкостью рук!»
На волосатого (11, 190)Стрижку откуда начать Гермогена, цирюльник не знает:
Так волосат! С головы? Он словно весь голова.
На цирюльника (11, 191)Арес, цирюльник... убийца, запятнанный кровью, — не надо,
Арес, меня убивать: места живого ведь нет!
Ты переходишь, однако, на мышщы теперь и на голень:
Коли уж начал, так брей, я разрешаю тебе!
Рану мою облепили всю