Джоанна Аларика стр. 38
борьбе двух побуждений: благоразумия, требовавшего молчать, и задора, громко вопящего о своей правоте. Борьба закончилась очень быстро; словно подводя ей итог, Джоанна провела пальцем черту по зеркальной полировке стола и сказала с упрямым вызовом в голосе:
— Папа, мне очень не понравились вчерашние разговоры за ужином.
— Что?
— Разговоры. Насчет «преступлений правительства» и так далее. В частности, насчет парашютов.
Дон Индалесио быстро повернулся, сузив глаза.
— Поменьше слушай, что болтает этот пьяный дурак!
— Он далеко не дурак, папа! И потом не думай, я отлично заметила реакцию остальных на его слова. Никто не воспринял это как болтовню. Тебе и в самом деле ничего не известно относительно секретной заброски оружия в Гватемалу?
Отец помолчал, еще громче щелкая прутом по голенищу, потом пожал плечами.
— С какой стати я должен об этом знать? Меня интересуют урожаи и цены на кофе, а не оружейная контрабанда! — Он раздраженно фыркнул. — Не хватает только, чтоб ты заподозрила меня в торговле маригуаной…
— Я тебя ни в чем не подозреваю, папа, и твоего «нет» для меня достаточно. Но ты понимаешь, что это оружие имеет самую прямую связь с такими вещами, как цены на кофе. Так что тебя не должен удивлять мой вопрос. Он вовсе не так нелеп, папа… поскольку я знаю твои политические убеждения.
Отец сломал прут.
— Джоанна! Прошу тебя оставить в покое мои убеждения, пока я не заинтересовался твоими! Не думай, что я ничего не заметил за эти два дня. Я, кажется, начинаю раскаиваться, что в свое время послал тебя в университет. Да, да! Ты меня обманула самым недостойным образом!
— Недостойным образом? — краснея, переспросила Джоанна. — Прости, папа, но это слишком серьезное обвинение. В чем я тебя обманула?
— Во всем! — закричал отец. — Во всем! Зачем я посылал тебя в Штаты? Чтобы ты получила образование, которое приличествует девушке твоего круга! А ты вместо этого набралась там развратных коммунистических идей, очевидно вращаясь среди эмигрантского отребья…
Джоанна вскочила из-за стола.
— Отребья? — крикнула она возмущенно. — Люди, которые борются против диктатур, которые бежали от преследований Сомосы, Трухильо, Батисты, — как тебе не стыдно, отец!
— …и теперь еще смеешь повторять этот бред в моем доме! — продолжал кричать тот, не слушая ее. — Позорить меня перед соседями! Не хватает только, чтобы дочь Монсона прослыла коммунисткой! Я тебя предупреждаю в последний раз, Джоанна, если ты не способна понимать самые простые вещи, то не суйся по крайней мере не в свои дела. Иначе будет плохо! Политикой вздумала заниматься, девчонка!
— Ах, так? По-твоему, я не имею права на…
— Молчи! Не выводи меня из терпения, повторяю
тебе, иначе я поступлю с тобой так, как ты этого заслуживаешь! И чтобы я больше не слышал от тебя ни одного слова о политике, понятно?
С грохотом захлопнулась дверь, тяжелые шаги удалились по коридору.
Опустив голову, Джоанна прошлась по комнате, потом вытащила из букета белую орхидею и принялась задумчиво покусывать лепесток, поглядывая на висящую над сервантом картину, натюрморт в сочной фламандской манере, под Снейдерса. Этот заяц с. окровавленной головой вызывал в ней жалость и возмущение человеческой жестокостью еще в то время, когда она сидела за этим столом, болтая недостающими до полу ногами, и то и дело перекладывала вилку из левой