Единожды солгав стр. 146
на увольнение по собственному желанию. Потому что это самое желание имелось, и оно было огромным. И Алёна даже написала это самое заявление, в пылу возмущения, размашисто подписала и положила на край стола, решив, что отнесёт Барчуку на подпись, как только дорогая гостья покинет его приёмную.
Правда, идти к большому начальнику на поклон не пришлось, он появился на пороге её кабинета сам, под конец рабочего дня, зашёл и плотно прикрыл за собой дверь. По-дурацки подмигнул. У Барчука, вообще, в арсенале было много дурацких словечек, жестов и привычек. Но смеяться над ним как-то не получалось, даже когда Миша вёл себя откровенно глупо, как подросток, Алёна всё равно продолжала за ним наблюдать с каким-то непонятным, ненужным ей трепетом. И на себя за это злилась. Вот и в тот день он появился в её кабинете, улыбнулся и сообщил, что работу пора заканчивать, потому что вечер, потому что пора ужинать, а он жутко голодный, и, вообще, он здесь босс и приказывает с этой минуты весь вечер лениться.
– Вне работы ты мне не босс, – с намёком на злорадство сообщила ему Алёна. – Так что, работу я закончу, а делать буду, что захочу.
– А что ты хочешь? – с огромным интересом поинтересовался Барчук.
– Придти домой, лечь на диван и лежать.
– Заманчивая перспектива. Только сначала поужинаем. На сытый желудок лежится куда приятнее, поверь моему опыту.
Алёна устремила на Барчука многозначительный взгляд.
– Я хочу полежать одна. На голодный желудок. Устрою себе разгрузочный вечер.
– От меня разгрузочный?
– И от тебя тоже, – не удержалась она.
– А я не люблю ужинать один.
Алёна возмущённо фыркнула.
– Не сомневаюсь. И также не сомневаюсь, что ты легко найдёшь себе компанию. И на «полежать», и на «поесть».
Барчук почесал в затылке. Одна из привычек, которая Алёну раздражала. В принципе раздражала, во всех. Но почему-то не в нём.
– Давай ты мне скажешь, что тебя бесит, и мы, наконец, пойдём есть, – предложил он, в конце концов. – Только конкретно и по делу. Потому что жрать хочется так, что за ушами трещит.
Алёна кинула на него ещё один выразительный взгляд, и Михаил Сергеевич послушно исправился:
– Очень хочется есть.
Алёна выпрямилась на стуле, на Барчука смотрела. Он тоже на неё смотрел, выжидательно, даже брови заинтересованно вскинул. А Алёна вдруг поняла, что сказать ей ему, по сути, нечего. Кто она такая, чтобы предъявлять ему претензии? Хоть про брюнеток, хоть
про блондинок, хоть про рыжих?
Расстроено выдохнула. С кресла поднялась и потянулась за сумкой.
– Пойдём ужинать, – проговорила она.
– И всё-таки, что ты хотела мне сказать? – спросил он, когда они спускались в лифте.
– Что ты потаскун, – себе под нос выдохнула Алёна, но Михаил Сергеевич всё равно услышал. Повернулся к ней, снова принялся её разглядывать, с большим интересом. В его взгляде разгорался огонь любопытства. Он даже посмел ухмыльнуться.
– Ты Каринку видела?
Алёна молчала, разглядывала своё искажённое отражение в металлических дверях лифта. Миша хмыкнул, так и не дождавшись от неё ни ответа, ни какой-либо реакции. Затем сказал:
– Она больше не придёт. Я купил ей машину. Будет ездить мимо, и мысленно крыть меня матом. А, может, и вслух. Она может.
Лифт остановился, Алёна вышла первой и направилась к дверям, на Барчука не оборачиваясь. Знала, что он продолжает ухмыляться, выглядит довольным, наверное, считает, что она его приревновала. Может, и приревновала, неприятно делить мужчину с кем-то ещё, даже если он тебе ещё ничего не обещал, но, на самом деле, в эту минуту Алёну волновала другая мысль: а чем Миша откупится от неё, когда придёт момент? Машиной, квартирой, деньгами? И ей, видимо, надлежит остаться подарком довольной, и больше его не волновать и не тревожить своими появлениями в его вольной жизни.
По всей видимости, нужно морально подготовить себя к такому исходу их отношений. Чтобы потом не ахать, не лить слёзы и не хвататься за голову. Или за разбитое сердце.
Сегодня было воскресенье. Это совсем не означало, что Миша не сорвётся в город по делам,