Емельян Пугачев (Книга 2) стр. 1149
на другой день к городку подъезжал сам Пугачёв со свитой и при конвое в пятнадцать человек. В свите – Иван Почиталин, Афанасий Перфильев, в конвое – Варсонофий Перешиби-Нос.
Овчинников с Толкачевым, в сопровождении полсотни казаков, выехали царю навстречу. На окраину городка, куда не могли достать симоновские пушки, сбежались горожане – поглазеть на давно поджидаемого батюшку.
Духовенство в парчовых ризах стояло с хоругвями впереди народа.
Затрезвонили колокола. Казаки сняли шапки, женщины оправили шали и пуховые платки. Сановито подъехал Пугачёв. Окинув по-орлиному все сборище, он громко крикнул с коня:
– Здорово, детушки!
Вся толпа, закричав приветствие, посунулась к царскому коню. Еще не проспавшийся со вчерашней праздничной гульбы, старик Денис Пьянов стоял, покачиваясь, впереди всех. Пугачёв сразу увидал его, сказал:
– А вот, кажись, и знакомый… Здорово, дедушка Денис! Узнаешь ли меня?
– Как не узнать… – встряхнув локтями, ответил Пьянов и заулыбался.
– Узнал, узнал… Ведь дело-то недавно было. У меня на печке-то бок о бок лежали мы с тобой.
– Я тогда Емельян Иванов был, купцом назвал себя. А таперь я царь твой и всея России, Петр Федорович Третий, император. Я хлеб-соль твою помню, дедушка Денис. Служи мне…
– Ур-ра, батюшка! Ура, ядрена каша! – Старик Пьянов восторженно замахал руками, подбросил шапку, споткнулся и упал.
Пугачёв приложился ко кресту и сел в приготовленное тут же, на улице, кресло. Началась обычная церемония целования руки.
Две молоденькие девушки, Марфочка и Варя, стояли в обнимку, переводили восхищенные взоры с чернобородого царя-батюшки на красавца Ваню Почиталина да на лихого усача Варсонофия Перешиби-Нос.
Девчонки Емельяну Иванычу понравились. Приметив, как они «пялятся» на Почиталина, Пугачёв, сидя в кресле, покосился на своего любимца и подморгнул ему. Ваня Почиталин тотчас сбил шапку на ухо и кивнул головой знакомым девушкам.
Устинья Кузнецова тоже пришла с народом, уж она-то этакую оказию ни за что не прозевает. Статная, нарядная, в синем душегрее, отороченном белым мехом, во козловых татарских сапогах, она стояла на отшибе, возле чьей-то высокой избы с резными ставнями. «И не подумаю в ручку его чмокать, – шептала она, вприщур оглядывая батюшку. – Только архиреям да попам целуют. А мне, дако-сь, наплевать, что он царь». Но сердце девушки сладко замирало: батюшка пригож, батюшка в обхожденьи с простым людом милостив и деньгами когда-то швырял в нее, пряничками угощал. Только удивляться надо, чем же он прогневил супружницу свою, всемилостивую государыню Катерину Алексеевну? С характером, должно, матушка, крутая, самонравная… Может, когда он, пьяненький, за косы её оттаскал, она и возгневалась… Поди, и у них драчки-то случаются. Эх, эх… Проворонил царство-государство, вот и бьется нынче, как рыба об лед.
И видит Устинья Кузнецова: батюшка навстречь ей брови соколиные взметнул, воззрился на нее, черный ус свой крутит, крутит… А на перстах-то драгоценные каменья. И надо бы красной девке улыбнуться, надо бы низехонько поклон батюшке отдать, но, замест того, она резко повернулась, показала батюшке спину, прочь пошла. Озорливый бес, что ли, боднул её козлиным своим рогом под ребро? Разгоревшимися глазами провожал Пугачёв красавицу. «Хороша девка, да норовиста», – подумал он, вздохнув.
С освещенного зимним солнышком пригорка перебросился он мыслью в туманные дали своего родного дома. «Софьюшка, детушки, матушка родимая…
Каковы-то они там?» Щемящее чувство тоски закачало его