Емельян Пугачев (Книга 2) стр. 1163
подпрыгивала и крутилась на одной ноге. – Я евоная сестренка, Дунька.
– За что же тебя драли, Кешка? – участливо спросил Пугачёв.
– За волосья, – прошептал шерстяной клубок.
– А ты как… царя-то любишь? – перевел Пугачёв разговор на иное.
– Нет, – сказал Кешка, – я больше пряники люблю да мед, ощо кашу с маслом.
Ребятишки громко засмеялись, засмеялся и Пугачёв, заулыбались и четверо конвойных молодцов-казаков.
Прохожие снимали шапки, низко кланялись Пугачёву и, понуждаемые конвойными («Проходи, проходи!»), шагали дальше. Проезжали возы с сеном, шли бабы за водой, прошествовал долговязый верблюд, запряженный в дровни: на дровнях калмык в остроконечном малахае. Два казака выковыривали косарями из бревенчатой стены засевшую при вчерашней перестрелке картечь.
На противоположной стороне дороги стоял на коленях подвыпивший Денис Пьянов и, скрестив руки на груди, кричал через всю улицу:
– Царь-государь!.. Пришли мало-мало на опохмел души, а то старуха ни синь-пороха не дает…
Его подхватили, поволокли в переулок.
Но вот Иван Почиталин доставил кошель гостинцев. На заедки, на леденчики, на медовые ореховые пряники ребята набросились с радостным криком.
– Спасибо, царь! Спасибо, царь-государь!
– Да нешто я царь?
– А то нет? Знаем, знаем!
– Ча-а-рь, – сказал и Кешка. Ему досталось сладостей больше всех.
Пугачёв с Почиталиным засунули парнишке за шаль две пригоршни, и широко улыбавшийся счастливый Кешка стал как бы еще толще.
Он побежал догонять кинувшихся домой ребят, по дороге кувыркался в снег, вскакивал, снова катился шариком.
Пугачёв смотрел им вслед, вспоминая о своей далекой семье, брошенной им в Зимовейской, на Дону, станице. Живы ли, здоровы ли? Он не знал, что все его семейство «по бедности между дворов бродит, питаясь – кто что даст». Он не знал и того, что Екатерина лично повелела жену и детей его «без оказания им наималейшего огорчения, яко не имеющим участия в злодейских делах Пугачёва», направить в Казань, в распоряжение губернатора Бранта.
На другой день была «закличка», был собран казачий круг. Пугачёв, с драгоценной саблей у бедра и в бобровой шапке с красным напуском, стоял в кругу на высоком руднике. Сзади него, с обнаженными саблями, – шестеро молодцов-казаков да атаман Овчинников. Был прочитан старый манифест, где царь жаловал казаков землей и вольностью. Затем Пугачёв сказал:
– Извольте, войско яицкое, по издревле установленному обычаю отец ваших, выбрать себе атамана и старшин. Выбирайте, кого хотите, это в полной воле вашей, детушки. А ежели выбранные не будут войску угодность творить, хоть через три дня вольны вы сменить их и новых по душе да по общему в кругу совету выбрать… Довольны ли?
– Довольны, батюшка! Довольны, надежа-государь! – кричали казаки. – Спасибочка, что старинный свычай наш блюдешь.
На звание атамана был выдвинут богомольный и злой старик Никита Каргин, на должность двух старшин – приехавший из Берды с письмом к Пугачёву Афанасий Перфильев и Фофанов Иван.
Высокий, сухой, с суровыми глазами, старик Каргин, сдернув шапку, низко поклонился Пугачёву.
– Батюшка, уволь! За старостью и малограмотством своим я в столь большом достоинстве быть не могу. Уволь, бога для…
Пугачёв подбоченился, приподнялся на носках и, прищурив правый глаз, напористо сказал:
– Весь мир теперь слушает меня и служит мне… А ты противиться надумал? Ась?
– Ин будь по-твоему, отец, – молвил старик и поклонился царю в ноги.
Поздравив казаков с новым атаманом