«Если», 2015 № 01 стр. 106
бывает. В большинстве своем они немолоды и уже в силу этого не слишком нужны нашему насильственно омоложенному миру.
Они грубовато-бережны друг с другом, и этим летним вечером Бог улыбается им щербатой улыбкой не то старика, не то младенца.
Может быть, когда придет ваше время, они примут вас в круг, хотя для этого нужно быть «своим». Не стать — именно быть.
* * *Он очнулся. Двор и столик рассыпались золотистой пылью и пропали. Давнишнее лето дохнуло в затылок щекотно и нежно — и сгинуло. Только метнулся по гулким отсекам пустой космической станции дикарский, ликующий вопль: «Рыба!»
Наверное, он задремал, хотя вроде бы спать ему теперь было не нужно. Но все-таки задремал. Значит, что-то человеческое в нем еще оставалось.
Слабая людская память отмирала за ненадобностью, сменяясь новой, но самые корешки ее оказались живучими и отмирать никак не хотели.
Он все еще помнил земную жизнь, лето, столик в зарослях уже отцветшей черемухи, домино…
Женщин. Он помнил, что среди женщин встречались красивые.
Имен он не помнил. Они были неважны.
Но и эти воспоминания были какими-то неконкретными — доверчивая узкая ладонь в кармане плаща, запах утреннего кофе, затекшая рука, которую не хочется убирать, — все отрывочно и смутно, но все равно от этого становится теплее.
Хотя тепло, в прямом смысле, ему теперь не так уж и необходимо. Так же как и расчерченный координатной сеткой экран радара. Он теперь сам себе и радар, и сканер. И куда лучше, чем изготовленные там, внизу.
Надо ли помнить куколке о жизни гусениц? Впрочем, он помнил, что быть гусеницей прекрасно. Быть живой разумной гусеницей среди множества себе подобных, грызущих зеленый лист планеты под названием Земля.
Кем он теперь был? Крабом-отшельником в металлической скорлупе орбитальной станции? Космической куколкой? Но куколки не помнят. Или все-таки помнят?
Он потрогал пространство, сфокусировался на окрестностях, легко, без усилия качнул свою скорлупу, корректируя орбиту.
Станции сближались, старики собирались за незримым столом, совсем рядом, всего-то в 36 тысячах километрах над зелено-голубой детской площадкой, на которой так и не повзрослевшие дети уже несколько тысячелетий играли в свои жестокие и бессмысленные игры.
Наступало время мурашек.
Они окликали друг друга издалека, через пространство, им давно стали не нужны человеческие средства связи. Космос дал им новые голоса, новые глаза, новые уши — но эти глаза все еще видели по-человечески, эти уши слышали человеческие слова, эти глаза могли видеть человеческие лица.
Они все-таки еще оставались людьми.
— Привет, Валентиныч! Как твой артрит?
— Привет, Балмасыч, как девочки?
— Девочки хорошо, но далеко и без меня, а жаль!
— Привет, Франсуа, как ты, так и не слетал в свой Марсель?
— Привет!
— Привет Джуди, ты прекрасно выглядишь среди звезд!
— Привет, старые греховодники! Я теперь всегда хорошо выгляжу.
Станции медленно сближались, словно огромные улитки со сверкающими на солнце панцирями.
— Ну, у кого сегодня «баян»?
* * *Мурашки выскользнули из пусковых колодцев на холодной тяге, стабилизировались, отошли от станций на безопасное расстояние и только тогда включили маршевые двигатели.
Две стайки хищных и глазастых серебряных мальков на мелководье космоса.
Два хрупких облачка в пустоте соприкоснулись краями и рассыпались бисером.
Искры салюта, никогда не долетающие до брусчатки праздничной площади.
Вот одна,