Если б не было тебя стр. 97
снять до того, как начнется финальная часть эпопеи. Сначала нужно преодолеть собственную глупость, научиться принимать друг друга, слышать и поддерживать. А потом уже идти на самый ответственный в жизни шаг. Слишком мало дождаться собственной готовности «принять» ребенка и те серьезные изменения в жизни, которые он с собой принесет. Нужно проверить на прочность семью, избавиться от неразрешимых проблем.
Олег оказался не готов. Это была ее, только ее затея. Ее иллюзии и мечты о том, что они в состоянии кого-то спасти. А вышло наоборот. Их собственный корабль разбился о скалы…
До пятницы прошла целая вечность. Всю неделю Молчанова думала, как правильно поступить. Пойти одной на занятия в школу приемных родителей и соврать, что Олега срочно отправили в командировку? Или забыть обо всем, прекратить ломать комедию: если она осталась без мужа, ни о каком ребенке не может идти речь. Для того чтобы вырастить человека, в ее понимании нужны были обязательно двое: муж и жена. Она это знала твердо. Ни в какое серьезное плавание она не отправится одна – без семьи, без мужской поддержки.
Только в последний момент она решила, что нужно идти, и совсем уже поздно, в метро, вспомнила о последнем и самом важном домашнем задании: написать письмо будущему ребенку. Без этого, заключительного этапа, учеба считалась незавершенной. Вытащив из сумки блокнот, она пристроила его на коленях и начала писать…
Начали сразу с чтения писем. Маша слушала вполуха, дописывая и правя то, что успела набросать по дороге. Наконец очередь дошла до нее. Она прочитала: без эмоций, без энтузиазма. Отработала обязательную программу и откинулась на спинку стула. Прикрыв глаза, стала слушать – вот еще одно, последнее.
А потом в дверь аудитории постучали. Маша вздрогнула от необъяснимого предчувствия и села, напряженная как струна: она уже знала, кто стоит на пороге. Олег вошел. Среди игрушек и детских стульчиков, расставленных вдоль стен, он выглядел в военной форме и огромных
армейских ботинках устрашающе и нелепо. Он поздоровался, извинился за опоздание и сел на свое обычное место рядом с женой. Но даже не взглянул на нее.
– Все уже прочли свои письма, – преподаватель с любопытством смотрела на опоздавшего.
– Я пока не готов.
Маша удивилась тому, каким чужим был его голос и как трудно давались ему слова. Она в упор смотрела на мужа, как будто хотела загипнотизировать, отвести беду – боялась, что сейчас он выскажет все, что давно накипело внутри. Скажет, что никогда и никого не собирался усыновлять, что вся эта затея с чужими детьми разрушила его семью.
Олег молчал. Он долго мял большими пальцами исписанные убористым почерком листы. И преподаватели, и ученики терпеливо ждали. Маша не могла унять дрожь: она переживала за мужа так же, как пятнадцать лет назад – словно он все еще был на войне.
Наконец, Олег, ни на кого не глядя, начал читать. Голос его дрожал и ломался.
«Здравствуй, сынок! Долго собирался написать тебе, но все дела… Ты пока еще не знаешь, как это бывает – одно, другое, третье, и закрутилось-понеслось. И вот ты уже размениваешься на тысячи мелочей, а то, что действительно является важным и нужным, необходимым, критичным, требующим твоего вмешательства, – оно проходит мимо. И тебе кажется, что