Если влюбишься – молчи! стр. 45
разные лица, и задания не шли дальше кукареканья, сидения под кроватью, пугания девчонок и съедания рабами ненавистных рабовладельцам геркулесовой каши-размазни или странного сладкого рисового супа с сухофруктами. Постепенно, то ли натренировавшись в немигании, то ли просто волевым усилием (Леня теперь этого тоже никак не мог вспомнить) бессменным Тузом стал Доренко, а Королями два паренька, фамилии которых сейчас уже не были важны. Туз с Королями Леню особо не донимали, так как он уже тогда занимался борьбой и, по сравнению с другими, был достаточно тренированным и сильным. А Жабик, конечно, прошел путь унижений бесправного раба от начала и до конца. Он бесконечно дежурил за представителей привилегированного класса в столовой, мыл за них полы в палате, взбивал подушки, помогал переобуваться, получая при этом мокрым грязным носком в лицо. Сейчас Леня никак не мог понять, почему тогда не возмущался этим, а только посмеивался, называл Доренко с компанией придурками и предлагал Жабику послать их подальше. Мысленно Жабик, возможно, и посылал их в известное место, но в реальности противиться им совершенно не мог. Туз с Королями уже не только пили его порции компота, но ели его булочки, оладьи с вареньем, печенье, фрукты, а иногда даже котлеты, порции жареной рыбы или любимый всеми грибной суп. Как существовал полуголодный Жабик в условиях постоянных сырости и холода, Лене теперь было совершенно непонятно. Почему этого не замечали воспитатели, тоже было не ясно. Пивоварову не казалось, что в лагере Доренко зверствовал больше других, но, возможно, замечать это ему тогда было ни к чему. А вот в тот вечер, о котором говорил Семенов, Борька, действительно, проявил себя с самой худшей стороны, хотя все остальные тоже выглядели не лучшим образом.
В палате, как всегда, было сыро и темновато. Светильники летнего лагеря вовсе не рассчитывались на то, что ими всерьез будут пользоваться днем. Предполагалось, что дети, проводящие все время на природе, будут зажигать свет только для того, чтобы перед сном аккуратно повесить свою одежду на спинки кроватей, да и то только в августе, когда окончательно завершатся северные белые ночи. Под единственным бра сидели местные рабовладельцы и помыкали некоторыми из особо презираемых и приниженных рабов. Леня тогда еще заметил тем, что пора поднимать восстание или сказал что-то другое в этом роде, что могло прийти на ум будущему пятикласснику. На это Доренко погрозил ему кулаком, потом крикнул Жабика и велел ему почистить свою ветровку. Дело было в том, что после ужина, примерно на часик, небо прояснилось, и отряд после столовой прошел к заливу. По пути Борька
поскользнулся, упал и выпачкался в грязи. Солнышко в тот час припекло так, будто пыталось наверстать упущенное за лето. Ребята посбрасывали куртки и плащи, подставив под его горячие лучи свои не по-летнему белые лица, шеи и руки. Видимо, там, на заливе, Доренко и оставил свою куртку, поскольку ни в палате, ни в гардеробной комнате ее не оказалось.
– Та-а-ак! – Борька барабанил пальцами по спинке кровати и жестко смотрел в очки самому презренному рабу Жабику. – Придется тебе, парень, если, конечно, можно тебя так назвать, сбегать на залив и принести куртку, потом ее вычистить и высушить, а то мне не в чем завтра будет