Европа перед катастрофой. 1890-1914 стр. 314
и Бебеля амстердамский конгресс стал самым запоминающимся и эмоциональным из всех форумов Второго интернационала 48 . В нем участвовали пятьсот делегатов, из которых около двухсот могли понимать язык того или иного оратора. Платформа была задрапирована красным полотном с золотой монограммой I.S.C., в которой буква I переплеталась буквой S, напоминая всем известный символ капитализма. Сверху висел лозунг с девизом на нидерландском языке: Proletaariers van alle Landen, Vereinigt U! («Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»)
Фракций было множество. Из одной Британии приехали четыре делегации: от Независимой лейбористской партии во главе с Кейром Харди, от Социал-демократической федерации во главе с Гайндманом, от Комитета рабочего представительства во главе с Шаклтоном и от Фабианского общества. Франция прислала три делегации, Соединенные Штаты – две, с непременным Де Леоном, недовольным всем и всеми. Его раздражала «общительно-пикниковая атмосфера» конгресса, то, что делегаты во время выступлений читали газеты, разговаривали, расхаживали, знакомились, входили и выходили, хлопая дверями. Жореса он назвал «досадной помехой для социалистического движения», Бебеля – «злым гением», Адлера – «недоразумением», Вандервельде – комиком, Гайндмана – «слишком тупым», чтобы понимать происходящее вокруг. Британских тред-юнионистов он считал «бедствием» для социализма, Шаклтона – «служакой капитализма», а Жана Аллемана – «угодливым болтуном». Единственной организацией, не предавшей рабочий класс «ревизионистской галиматьей», была его партия, занимавшая всегда боевую позицию: «Мечи обнажены, забрала опущены».
Требовалось прояснить один вопрос, включенный в повестку дня по настоянию Геда, – о сотрудничестве. Бебель намеревался навязать интернационалу дрезденскую резолюцию германской партии. Это решение, объяснял он, дает социалистам правильные ориентиры на все времена, потому что определяет характер фундаментального антагонизма между пролетариатом и капиталистическим государством. Он не преминул напомнить о возрастающем могуществе германской партии. Жорес ответил: если бы социалисты во Франции были столь же сильны, то уже «давно сделали бы что-нибудь существенное». Кажущаяся мощь германской партии резко контрастирует с ее реальным влиянием, заявил, пойдя в наступление, Жорес. Почему? Потому что у ваших рабочих «отсутствует революционная
традиция: «Им не приходилось завоевывать избирательное право на баррикадах. Они его получили сверху». Все депутаты в рейхстаге немощны, как, собственно, немощен и сам рейхстаг. Именно беспомощность германских социалистов заставила их занять непримиримую позицию. Европе угрожает не смелая попытка французских социалистов играть свою роль в национальной жизни страны, а «трагическая немощь германской социал-демократии». Со свойственным ему жаром он отстаивал главный тезис: социалисты, не изменяя принципам, должны быть «полезным орудием демократического прогресса», даже, если нужно, в альянсе с буржуазными партиями.
«Конечно, Германия – реакционное, феодальное, полицейское государство, страна с самой негодной системой правления в Европе, после Турции и России, – сказал в ответ Бебель. – Но мы не нуждаемся в сторонних советчиках, которые указывали бы нам, какие мы несчастные». Политика Жореса, добавил Бебель, предаст пролетариат. Надо придерживаться дрезденской резолюции – единственно верного руководства к действию. Роза Люксембург пронзительным голосом обозвала Жореса der grosse Verderber («великим разложенцем»). Когда он поднялся, чтобы ответить, и спросил – кто поможет ему с переводом? – она сказала: «Я, если вы не возражаете, гражданин Жорес». Посмотрев вокруг и широко улыбнувшись, Жорес сказал: «Вот видите, граждане, даже в борьбе мы должны прибегать к сотрудничеству».
Не желая приносить в жертву принцип классовой войны, большинство проголосовало за дрезденскую резолюцию, не поддержав Жореса. Делегаты, как