Эхо возмездия стр. 66
она сказала правду, а может быть, и нет. Странно, что Снегирева считают умным человеком…
– Вы это к чему?
– Будь он так умен, как о нем говорят, он бы на ней никогда не женился.
– О! Сергей Васильевич, давайте все-таки не будем смешивать личную жизнь и…
– Нет, сударыня, будем. Еще как будем, – ответил Ломов, который по части упрямства мог сравняться со своей собеседницей и даже превзойти ее. – Лично мне даже жаль, что горничная разбила всего лишь одну сахарницу, а не целый сервиз. Если бы ее лишили жалованья за несколько месяцев, она, может быть, вспомнила бы, что Снегирева взяла из чемодана студента именно то, чего там недостает.
– А что, там чего-то не хватает?
– Ну да. Помните, я говорил, что есть два настораживающих момента? Второй момент – вещи Колозина. Меня сегодня целый день рвут на части, и я никак не могу сесть и спокойно разобрать содержимое чемоданчика. Если бы меня на полчаса оставили в покое, я бы понял, что именно меня беспокоит.
– Вы можете оставить чемоданчик Колозина здесь, – быстро сказала Амалия. – Я посмотрю.
– Думаю, так и придется сделать, – усмехнулся Ломов, поднимаясь на ноги. – Я нарушаю все мыслимые и немыслимые должностные инструкции, но так как Порошин и Ленгле не дадут мне покоя, придется просить вас о помощи. В вещах студента не хватает какой-то мелкой вещи, пустяка, который совершенно точно должен там находиться. И я чувствую, что упускаю что-то, и бешусь, потому что никак не могу вычислить, о чем именно идет речь.
Во флигеле генеральского дома Федор Меркулов тяжелым шагом подошел к своему столу и какое-то время стоял возле него, глядя на лампу, столешницу, стопку любимых книг и чернильный прибор. Потом усталость взяла свое, и он опустился на сиденье стула.
Все разрешилось без его участия, Селиванов исчез, как будто его никогда и не было. «Позвольте, а конверт? – бухнул чей-то голос в его мозгу. – Он же обещал оставить конверт на случай своего исчезновения…»
– Соврал, – пробормотал Федор, обращаясь не то к часам, не то к семейной фотографии на стене. Мама сидит с горделивым видом, три сына стоят вокруг нее, все трое – в военной форме. Теперь остался только он один. Как, как ему могло в голову прийти, что он имеет право свести счеты с жизнью и бросить мать – одну, совсем одну?
Неловко повернувшись, он залез рукой в карман и достал револьвер. Сейчас тот, похоже, смирился и выглядел как бесполезный кусок металла… Почти как детская игрушка.
Федор откинул барабан, чтобы разрядить оружие, и замер. Он совершенно точно помнил, что зарядил револьвер утром, до того, как выйти из флигеля. Но сейчас в барабане не было ни единого патрона.
Меркулова бросило в жар. Он выдвинул ящик стола, машинально убрал в него оружие, задвинул ящик, издавший легкий скрип, и вышел в соседнюю комнату.
Анна Тимофеевна сидела в широком кресле, читая журнал. Она бегло улыбнулась сыну и перелистнула страницу.
Чувствуя в горле ком, Федор подошел к ней и неловко опустился на колени возле ее кресла. Слегка изменившись в лице, Анна Тимофеевна отложила журнал и вопросительно посмотрела на сына. На широкой руке генеральши, лежавшей на подлокотнике, были видны морщинки и немногочисленные коричневые пятнышки, но это была самая дорогая рука на свете, и он припал к ней губами, а потом прижался лбом.
– Мама, прости меня, – только и мог проговорить Федор. Его душили рыдания. – Я больше никогда… никогда…
– Ничего, – шепнула
мать и свободной рукой погладила его по темно-русым волосам. – Все будет хорошо, Феденька, даю тебе слово… Все будет хорошо!
Глава 24
Опасная бритва
Доктор Волин привык не замечать усталости, но в последние дни на него навалилось слишком много: влюбленность Ольги Ивановны, поставившая его в затруднительное положение, вечер у Снегирева, не оправдавший его ожиданий, занесенное снегом тело Колозина у кустов боярышника и все, что было связано с убийством Селиванова – снег, почерневший от крови, и труп, у которого практически не осталось головы.
При жизни Куприян Степанович был не последним человеком в уезде и не позволял обращаться с собой кое-как, но после смерти он почти сразу же и определенно превратился в обузу, причем для всех, кто имел с ним дело. Порошина стошнило, как только он увидел месиво, оставшееся от головы Селиванова, товарищ прокурора храбрился, но ему тоже было не по себе, следователь