Фантастика-1965. Выпуск 3 стр. 93
В чаше осталось совсем мало сока, на два глотка. Он взболтнул содержимое, и со дна поднялась серая муть осадка.
– Нет, - сказал Велт, - получилось все наоборот.
Да, получилось все наоборот. Борясь за ложную гуманность, он бросил вызов гуманности истинной. Появление Дома узаконило самоубийство и даже поощрило его. Соблазн легкого конца дразнил лингов, задавленных тяготами жизни. И они приходили к стальным дверям и говорили “да”. И двери в небытие открывались. Сюда шли не только те, кого толкали страдания, но и те, кого вела мелкая обида, минутное заблуждение.
А потом смерть стала модой…
Дом стал роком, символом поражения. Его существование парализовало волю и лишало смысла борьбу. Он провел черту между желанием и возможностью. Не было свободы жить, была свобода умирать. Ложь - вместо надежды, исповедь - вместо пищи, равнодушие - вместо ненависти. То, что, казалось, прольет бальзам на раны страждущих, превратилось в соль, разъедающую язвы.
И робкая правда, втоптанная в пыль, подняла голову и наполнила ночи Велта звонким шепотом. Это был шепот-крик, шепот-плач. Так кричит ночная птица шун над кровлей дома, в который пришла беда.
Она кричала: обман!
Она кричала: кощунство!
Она кричала: преступление!
Она кричала, что он, покорный злой воле, принес Планете горе, что он живет на ощупь, боясь открыть
глаза.
Это страшно - день за днем разуверяться в себе. Это все равно что идти к пропасти с завязанными глазами. Письма жгли руки, тысячи писем с проклятиями. И горы черных картонных квадратиков, которые пневмопочта приносила ему ежедневно. На них стояли совсем незнакомые имена. Они кричали, эти безмолвные картонные квадратики, аккуратно проштампованные двумя известными каждому буквами - “ДС”.
Они были как плевки, от которых невозможно спрятаться.
Он спрятался. Он бежал на Второй материк, забился в самую глушь, залез по горло в работу. Он отгородился от черных квадратиков и писем расстоянием и десятком секретарей. Он только не смог отгородиться от себя, от своей птицы шун.
Полтора периода вдалеке от общества. О нем должны были забыть, время стирает из памяти многое. Но первый же, кто заговорил с ним, едва он спустился по трапу с суперлана, напомнил ему о доме. Это была старая женщина с лицом, состоящим из одних морщин. Она тронула его за рукав и спросила:
– Скажите, высокочтимый, это не страшно?
– Что? - не понял он.
– Ну, там, в вашем Доме…
Он отшатнулся от нее. Но она цепко ухватилась за одежду и быстро-быстро заговорила: - Он ведь был еще совсем мальчик, только успел красный знак получить…
Он вырвался и убежал, расталкивая прохожих.
А вечером к нему пришел Урам-Карах, и от него Велт узнал о таблетках. “Совсем крохотные, - шепотом говорил Урам, - как пылинка. Достаточно одной, чтобы почувствовать неодолимое желание умереть. Вар-Луш, Кам-Дан, Фот-Грун - разве ты поверишь, что они ушли в дом добровольно? Кто может теперь сказать Лак-Иффару, что он отступает от Девяти Правил? Никто. Понимаешь?” Велт допил сок, осторожно поставил чашу на стол и, обращаясь к самому себе, сказал:
– Пора кончать.
– У тебя в запасе еще четыре минуты, - отозвалась машина, - время исповеди не истекло.
– Пусть вечность, которая меня ждет, будет на четыре минуты длиннее.
– Ты торопишься умереть?
– Нет, я