Фантастика-1965. Выпуск 3 стр. 91
них - не знаю, какую ты выберешь на этот раз, - несет заряд энергии. Внезапный шок, и уже не живого, но еще и не мертвого ты сбросишь меня в бассейн с раствором куатра. Через семь секунд от почетного линга ничего не останется.
– Останутся пуговицы из пластика, - огорченно, как показалось Велту, сказала машина, - они не растворяются. Из-за этого я уже трижды чистила отводные трубы.
Велту вдруг стало весело. Ему стало так весело, как никогда в жизни. Его просто распирало от веселья. Он чувствовал, как из груди к горлу, из горла к губам катится щекочущий клубок смеха. У нее, оказывается, есть заботы! Пуговицы из пластика. Она чистит трубы и при этом, наверное, ворчит, как старуха, латающая старое эти внука. Ей плевать на судьбы тех, кто ежедневно стучится в двери дома, ей нет до них никакого дела… Если только пуговицы у них не из пластика.
– Ты смеешься, - сказала машина, - это бывает со многими. Я понимаю - нервы.
В динамике снова что-то всхлипнуло. Там, внутри, шла какая-то непонятная борьба. Неясные звуки - бормотание, присвистывание, сипение - рвались наружу. Следующий вопрос машина почти выкрикнула, стараясь пересилить шум.
– А теперь скажи, что сделал ты в жизни плохого?
Шум нарастал. Звуки накатывались волнами и, наконец, выплеснулись в комнату. Они заполнили ее до отказа, они кричали о чем-то своем и бились о зеркальный лед стен.
И вдруг наступила тишина. Звуки умерли мгновенно. Только одинокий гонг отсчитывал медные удары.
– Они всегда так, - сказала машина, - им не лежится в Хранилище.
– Кому? - недоуменно спросил Велт.
– Схемам, которые я снимаю с каждого после исповеди. Их накопилось слишком много, и они всегда стараются проскочить в речевой контур. Иногда я даже не могу с ними справиться, и они кричат через динамик. Но ты не ответил на вопрос.
– Да, - сказал Велт, - плохое я тоже сделал.
– Что?
– Создал тебя.
– Не понимаю, - сказала машина, - ты противоречишь себе. Только что ты назвал это дело хорошим.
– Хорошее может быть плохим, а плохое - хорошим.
– Это противно логике.
– Но это так.
– Я не могу понять, - сказала машина. - Я устала. Каждый линг - это задача, а у меня отказали два блока в решающем устройстве.
– Ты не поймешь, если даже у тебя будет тысяча исправных блоков вместо шести.
– Но я хочу понять.
Велт нащупал в кармане последнее зернышко кана. Глупая машина. Что она, собственно, хочет понять? Жизнь?
Но жизнь выше логики. Любовь и ненависть, радость и горе, счастье и разочарование - разве можно решить эти уравнения без ошибки? Кто определит, где кончается одно и начинается другое? В дебрях чувств и мыслей так же легко заблудиться, как в лесах Катоны. И блуждать всю жизнь. Как он, Велт. И выйти, наконец, на дорогу и понять, что она ведет к Дому смерти. Глупая машина.
– Я хочу понять, - повторила машина.
– Что? - спросил Велт.
Он нагнулся над столом и нажал кнопку, торчащую сбоку желтым бугорком. В центре стола откинулась круглая крышка, и но трубе-ножке автомат подал кверху высокую узкую чашу, до краев наполненную соком винных плодов и дерева тук.
– Почему ты сказал,