Ферзь – одинокая фигура стр. 171
осталась далеко позади. Наверное, уже вызвала такси. Наверное, больше я ее никогда не увижу… Ну, и свинья! Ты покинул ее на девять лет. Потом свалился на голову, когда тебе припекло, стал просить помощи. Она помогла, и все что хочет взамен – права помочь еще. А ты гонишь ее прочь. Да что с тобой такое?! Ха-ха. Третий импульс. Еще один мысленный контур, оставленный ферзем. Подави и его.
Когда погасла и эта цепочка, наконец, стало спокойно. В покое думается легко и свободно. Опустил окно, вдохнул дождевой свежести. Подставил руку под капли. Ну, и дурак же ты! Контура всякие, эмоции… то стыд, то гордыня, то вина… Какая чушь! Ты – пси-тэ. Посмотри в суть. А суть проста: твой друг убит, и убийца на свободе. Человек, которого ты сейчас прогнал, способен помочь. Так засунь подальше свои эмоции и поступи правильно.
Я развернул машину.
– Садись, – сказал, открыв Марине дверь.
– Скажу, что ждала – начнешь думать про манипуляции. Скажу, что не ждала – слегка совру. Вот и не буду говорить этого. Но я рада.
По тому, как она запрыгнула в кабину, было ясно: она – снова Мариша, не Мари.
– Куда повезешь меня? Таки в застенки КГБ? Бронированная камера, решетки под напряжением?.. Нет?.. Как жаль, я уже размечталась.
– Повезу туда, где ты мне расскажешь свои мысли.
– О смысле жизни?
– Конечно. О любви и смерти. Об искусстве. О том, куда катится мир. Если останется время, то немножко про убийцу пси-тэ.
– Если не против, поехали к тебе. Я не хочу ночевать дома – как-то, знаешь, не спится, когда маньяки суют конвертики под дверь. А ты один, и у тебя две комнаты, так что решать вопросы этики не придется.
Я нахмурился:
– Как ты поняла, что я один?
– Шутишь? Это даже кони могут видеть.
– А что две комнаты?
– Считывала твои субтрансляции, когда рассказывал про Дима. Ты бессознательно выдал, что у тебя двухкомнатная на Соломенке, балкон во двор, а под окнами – липы.
– Чего-оо? Как?!
Она рассмеялась:
– Посмотрела твои фотки в Фейсбуке. Уже и пошутить нельзя!
Когда и где
Поехать домой, а не в кафе, оказалось хорошей идеей. Пока я просто рассказал все детали дела, уже перевалило за полночь.
Я начал с первого самоубийства – Катерины Петровской. Уверенный в том, что Маришу мало заинтересуют подробности моей довольно пыльной работенки, сперва рассказывал кратко, в нескольких фразах передавая лишь основные факты. Затем постепенно увлекся. Память оживляла подробности разговоров, внешности свидетелей, мест преступления. Я принялся пересказывать полгода собственной жизни в лицах и красках, как блокбастер, – не думая о Марине, больше для себя, чем для нее. В голове становилось яснее, понятнее, чище. Пережитые эмоции возвращались на минуту – и уходили в пространство вместе со словами. В некоторых местах я радостно улыбался (и замечал, что Марина улыбается вместе со мной), где-то дыхание перехватывало, и я говорил с трудом, сквозь ком в горле (Марина хмурилась и подливала мне чаю). Рассказ длился без малого три часа, и это было – как вновь научиться говорить. Пситехнику, если он не преподает, редко приходится
говорить дольше пяти минут к ряду. Основная часть нашей работы – слушать и думать, а не сотрясать воздух. А за время работы с Димом я и вовсе отвык от звуков собственного голоса. И уж совсем позабыл, насколько это приятно – когда хочется говорить всю ночь напролет.
Когда я закончил рассказ, у Марины горели глаза:
– Это чертовски интересно!
Имитирует?.. А впрочем, какая разница? В некотором смысле, любая эмоция ферзя – имитация. Пситехник такого уровня всегда контролирует и регулирует свой эмоциональный фон. Марина в принципе не испытывает спонтанных эмоций – никогда. Лишь те, которые хочет испытывать в данный момент. Ну и ладно. Я притворюсь, что ты – обычная женщина. В конце концов, мы на кухне, за окном темень, на столе – стая грязных чашек, а на тебе – мои домашние шлепанцы.
– О, да! –