Ферзь – одинокая фигура стр. 189
есть трое зомби. Чтобы заразить кого-нибудь еще, мертвецы должны спровоцировать его на некое действие (например, почесать затылок). Разумеется, ни личности зомби, ни заразительное действие здоровым не известны. Чтобы выжить и заработать баллы, нужно это выяснить. Однокурсники знали: если мы с Мариной в одной команде – победитель уже известен. Марине великолепно давались социальные техники, мне – аналитика. «Эй, этих двоих давайте в разные команды, а то нечестно!..» Несчастных живых мертвецов мы переловили минут за десять, с одной только жертвой из числа здоровых.
Но тех игр, что давались в академии, нам не хватало. Выдумывали свои. Смотрели вместе головоломные триллеры, останавливали на самой отчаянной ситуации: «Что бы ты делал на месте героя?.. Как бы выкручивался?» Или… Или просто в какой-нибудь момент говорили друг другу: «Стоп! Вот сейчас угадай, что я думаю». Из карточных игр мы любили преферанс, из компьютерных – «Героев меча и магии». Из мест для прогулок – Кирилловскую рощу днем и Андреевский спуск – ночью. В театр ходили на гротеск или омерзительное современное искусство – чтобы потом всласть поплеваться. В кино – на фантастику или ужасы, и оба жаловались, что никак не выходит как следует испугаться…
Я первым признался в любви. Был осенний золотистый вечер, мы стояли на террасе у арки Дружбы Народов, смотрели через Днепр на левый берег – весь в огнях, на Пешеходный мост – светящуюся ленту поперек темени реки… Мариша слишком смешлива для романтики, а Мари – слишком холодна, но в такой вечер никак нельзя было не сказать.
– Я люблю тебя, милая.
– Тссс! Не говори такого, пожалуйста. Ни сейчас, ни потом.
– Это правда, вот и говорю.
– Любить можно человека. Я – пришелец.
– Я точно знаю, кого люблю – тебя.
– Прошу тебя, не говори. Любовь – для равных. А я…
Так это было сказано, что я захотел немедленно применить весь арсенал утешений, изобретенный человечеством. Беспощадная лесть, текилла с лимоном, секс до потери рассудка, самоуничижение на пару, а после – на пару же истерический хохот… Масса средств существует для подобных ситуаций, и многое мы вскоре испробовали. Но Марина так и осталась при своей мысли: ее нельзя любить, ведь она – не человек. И сама она любить не умеет. Чувство, которое можно включить и выключить – это не чувство. Однако в ее глазах я часто видел то, что противоречило словам.
Мы были пугающе разными, но меж нами сложился некий баланс сил и слабостей. Я лучше анализировал – Марина зорче видела. Я тоньше чувствовал – она лучше владела собою. Я был лучше как ученый, она – как практик. Она легко входила в контакт с людьми, но грызла себя в вечном внутреннем конфликте; я, напротив, был с собой в мире, но недолюбливал людей. Мы не обсуждали планы на будущее и не фантазировали о рангах, которые получим. По некому молчаливому согласию мы верили, что оба станем ладьями. Я – потому, что лучший аналитик на курсе. Она – потому, что это будет презабавная шутка: сделать ладьей шизоида. Марина говорила:
– Если я вдруг получу ранг, то обязательно пойду в психотерапию. Нужно же довести до кульминации этот абсурд! Буду практиковать под девизом: «Шизоидность – ключ к счастью». Защищу диссертацию на тему: «Лечение психоза при помощи психоза». Докажу, что быть нормальным – это ересь и мракобесие. Потом я получу нобелевскую и стану для психов всего мира тем, кем Уайльд стал для геев. Ты будешь мною гордиться?
Я гордился ею все время, что мы были вместе. Гордился ее умом, искрометным юмором, поразительным самообладанием, способностью понимать слету, с полувзгляда… Я был уверен, что Марина достойна ранга ладьи – высшего, о котором студент академии мог только мечтать. По результатам аттестационных тестов в конце пятого курса расклад обычно выходил такой. Примерно четверть студентов списывалась без ранга, с дипломом о высшем образовании, но без штампа в паспорте. Их ждала работа старомодных психологов образца двадцатого века. Примерно