Фронтовичка стр. 218
покажу. Но ты?
— Что я? Я уже донес выше.
Валя, невольно прислушавшись к этому разговору, подумала, что подслушивать стыдно, и громко постучала в дверь.
Комбриг стоял у окна и, освещенный солнцем, казался старым: солнце выдавало седину в его темно-русой шевелюре. Начальник политотдела уютно устроился в уголке, на топчане. Комбриг, не оборачиваясь, задал только один вопрос:
— Вы не владеете английским языком?
— Никак нет.
— Жаль. Тогда можете быть свободны.
Валя хотела уйти и уже поднесла было руку к пилотке, но Красовский, живо подавшись вперед, быстро потер лысину и остановил ее:
— Подожди, Радионова. Как у вас во взводе? Бунтуют?
Она даже не удивилась такой осведомленности подполковника и подтвердила:
— Бунтуют.
— На танки хотят?
— Да.
— А люди знают, что танки американские?
Она задумалась и вдруг вспомнила то, на что не обращала внимания. Разведчики действительно волновались еще и потому, что танки должны быть какие-то особенные, невероятные.
— Да… По-моему, они поэтому и бунтуют.
— Выходит, уверены, что американские танки лучше, наших?
— Видимо…
— А вы сами как думаете?
Она смутилась. Просто она еще не думала об этом. Для нее была важна разведка.
— Трудно сказать, я не танкист. Но думаю, что такая техническая нация должна создать отличные танки.
— Ага! Ну хорошо! — почему-то обрадовался Красовский. — Можете быть свободны.
И когда она закрывала дверь, до нее донесся уже совсем не радостный, а задумчивый голос начальника политотдела:
— Ну вот, а ты говоришь…
Этот неожиданный и не совсем понятный разговор быстро забылся. Может быть, потому, что под вечер к Вале приехал гость — незнакомый старшина. Он вытянулся перед Валей и протянул ей письмо:
— Подполковник Радионов приказал передать вам лично.
На минуту она опешила и сейчас же зарумянилась — все последние дни она почти не вспоминала об отце. Дела бригады, интересы взвода захлестнули ее, но не они оказались главными. Только сейчас она поняла, что, вспоминая об отце, она непроизвольно начинала думать и о Прохорове. Эти два человека неуловимо сливались, и ей хотелось, чтобы отец был похож на комбата, а Прохоров на отца. Испуганная и странно обрадованная этим открытием, Валя постаралась поскорее, убежать от него, скрыться за обыденщиной и преувеличенно горячо стала расспрашивать старшину об отце:
— Что он там? Как? У вас идут бои?
— Ну, раз я здесь, значит, боев нет. Готовимся. Потому меня и в отпуск пустили. А он? Носится…
— То есть как носится?
— Да ведь на всех занятиях всегда пешком, а чаще трусцой, — тепло улыбнулся старшина. — Ему все некогда.
По мнению старшины, слово «трусцой» должно было сказать дочери и в то же время своему брату-фронтовику очень многое: значит, подполковник Радионов не изменился, такой же беспокойный и, наверное, требовательный, каким был всегда. Но Валя поняла это сообщение по-своему. Ей показалось, что отец делает что-то не так, что его не любят и он может сорваться. А ведь она знала, что ему может быть, если он сорвется… Ей захотелось немедленно бросить все и поехать к отцу, чтобы помочь ему, уберечь, может быть, спасти.
Старшина увидел, как сменилось Валино настроение, и попытался было сгладить впечатление:
— А что, у него сердце неважное? Да?
— Не в этом дело, — протянула Валя.
— Ну, если не сердце — так тогда чего же бояться? Человек он хороший —