Фронтовичка стр. 307
кого-то прикрикнул, кому-то погрозил кулаком, кого-то похвалил. В сущности, все его распоряжения были очень несложны и, может быть, даже наивны. Но то, что в это трагическое время командир оказался рядом и что-то предпринимает, подействовало быстро и надежно. Ведь в каждом солдате в трудную минуту боя живет вера в командира, который видит и знает больше, чем солдат, и поэтому сделает что-то такое, что спасет и солдата и положение. За этой верой иногда приходят другие мысли, но не всегда.
Валя носилась по изрытому, простреливаемому полю, выполняя приказание Прохорова — пулеметы передвинуть, первой роте растянуть фланг, — словом, делала совсем не то, что нужно было бы делать разведчику. Но в этой обстановке минутного затишья, когда немецкое командование собирало и переставляло силы для решительной общей контратаки, дорога была каждая минута и каждый нерастерявшийся, проникнутый общей идеей человек. А Валя была как раз таким человеком.
Ящерицей проползая в бурьянах, перебегая ровиками, она сама, на свой страх и риск, давала приказания отбившимся в неразберихе солдатам, кричала на них и подбадривала и ни разу не ошиблась. Происходило это потому, что лишь несколько минут назад она видела то общее поле, которое невидимо не только солдату, но и младшему офицеру, непосредственно ведущему бой. Все ее мысли и действия вытекали как раз из этого общего вида, общей обстановки.
Но чем дольше она занималась несвойственными и непривычными обязанностями, тем быстрее суживалась эта общая картина. Она уже с трудом представляла себе положение бригады, а еще несколько минут спустя — и батальона. Последнее, что осталось в ней от этого огромного общего, была мысль: «Над нами летят немецкие самолеты — почему они не бомбят?».
А самолеты действительно летели со всех сторон, клиньями сходясь над этим участком фронта, но пролетали дальше, в тыл. Что творилось там — Валя не знала. Все усиливающаяся перестрелка заглушала дальние звуки.
Немецкая контратака началась после традиционного артиллерийско-минометного налета, который проредил и без того редкие батальонные
цепи. Раненые торопливо и озабоченно отползали в воронки и лощинки. Но уже через несколько минут на их места и с их оружием встали танкисты в синих комбинезонах — оказывается, начальник политотдела собрал всех, кто находился в тылу и мог драться, и выслал на помощь Прохорову.
Еще не все осколки и ошметки упали на землю, а немцы уже поднялись в контратаку. Поднялись дружно решительно — все поле, сколько его охватывал глаз, ожило, приподнялось и, вспыхивая, кажется, миллионами автоматных очередей, пошло вперед. Но почти сейчас же из глубины ударили артиллерия и «катюши» — видно, за действиями противника следил какой-то сильный духом, уверенно держащий в своих руках управление командир. Он не дал противнику продвинуться, и немцы залегли.
Они лежали долго, и за эти минуты ошеломленная гибелью танков пехота начала приходить в себя. Все чаще к Прохорову прибегали связные командиров с просьбами разрешить несколько улучшить позиции, но комбат запрещал это делать.
— Не время.
Потом к нему вместе со связистами стали подползать артиллерийские и минометные командиры, и в тот момент, когда уже посеченные осколками, опаленные огнем деревья на опушках обоих лесочков зашевелились и местами даже свалились, приполз и авиационный офицер в праздничной, с голубым околышем фуражке, с блестящей золотой «капустой». Он был запылен, грязен, на скуле запеклась кровь,