Библиотека

Фуку стр. 17

Размер шрифта
-
+
Тема

и впервые, ещё до американского скульптора Колдера, создал изысканные проволочные композиции. Он заставил себя признать как факт, он добился того, что о нём «заговорили».

Гитлер был мелким спекулянтом, выдвинутым крупными спекулянтами. Его личная болезненная гигантомания была им нужна, чтобы развернуть свои спекуляции до гигантских кровавых масштабов. Поэтому они за Гитлера и ухватились. Фашизм — это гигантомания бездарностей.

Осторожней с бездарностями — особенно если в их глазах вы видите опасно энергичные искорки гигантомании.

По мрачному парадоксу в доме, где провёл своё детство Гитлер, теперь живут кладбищенские могильщики.

Бардак в любой стране грозит обвалом

хотя бы тем, что в чреве бардака

порой и мягкотелым либералам

с приятцей снится сильная рука.

Потом, как будто мыслящую кильку,

за мягкотелость отблагодаря,

она берёт их, тёпленьких, за шкирку

и набивает ими лагеря.

И Гитлер знал всем либералам цену.

В социализм поигрывая сам,

он, как циркач, вскарабкался на сцену

по вялым гинденбурговским усам.

Вот он у микрофона перед чернью,

и эхо отдаётся в рупорах,

и свеженькие свастики, как черви,

танцуют на знамёнах, рукавах.

Вот он орёт и топает капризно

с Европой покорённой в голове,

а за его плечами — Рем, как призрак,

мясник в скрипучих крагах, в галифе.

Рем думает: «Ты нужен был на время…

Тебя мы скинем, фюреришка, прочь…»

И бликами огня на шрамах Рема

играет эта факельная ночь.

И, мысли Рема чувствуя спиною,

беснуясь внешне, только для толпы,

решает Гитлер: «Не шути со мною…

На время нужен был не я, а ты…»

А Рем изображает обожанье,

не зная, что его, как гусака,

такой же ночью длинными ножами

прирежет многорукая рука.

«Хайль Гитлер!» — обезумевшие гретхен

визжат в кудряшках, взбитых, словно крем,

и Гитлер говорит с пожатьем крепким:

«Какая ночь, партайгеноссе Рем…»

Состарившийся, отяжелевший дуче, услышав шаги своей любимой, снял очки, и в его ввалившихся от бессонницы глазах заблестели так называемые скупые слёзы, капнутые перед съёмкой из пипетки гримёра. В объятия этого покинутого почти всеми, одинокого несчастного человека отрепетированно бросилась не предавшая своего возлюбленного даже в момент крушения его великих идей Кларетта Петаччи с такими же жилеточными слезами…

— Какой позор, — вырвалось у итальянского знаменитого режиссера, и все члены жюри Венецианского кинофестиваля 1984 года наполнили возмущёнными возгласами маленький просмотровый зал. — Неофашистская парфюмерия… Манипуляция историей! Плевок в лицо фестивалю.

Яростно рыча и размахивая трубкой, из которой, как из маленького вулкана, летел пепел, западногерманский писатель Гюнтер Грасс по-буйволиному пригнул голову с прыгающими на носу очками и усами, шевелящимися от гнева:

— Резолюцион! Снять фильм с показа на фестивале. Если бы

это был немецкий профашистский фильм о Гитлере, я поступил бы точно так же.

Похожий на седоголового пиренейского орла, который столько лет, вцепившись кривыми когтями в мексиканские кактусы, горько глядел через океан на отобранную у него Испанию, Рафаэль Альберти сказал:

— Это не просто пахнет фашизмом. Это воняет им.

— Моё обоняние солидаризируется, — с мягкой твёрдостью сказал больше напоминающий провинциального учителя, чем актёра, швед Эриксон.

— Шокинг, — с негодованием добропорядочной домохозяйки встряхнула кудельками американская сексуальная писательница Эрика Йонг.

— Это не просто дерьмо. Это опасное дерьмо, потому что его будут есть и плакать, — сказал я.

Глаза представителя администрации засуетились, задребезжали, как две тревожные чёрные кнопки

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.