Генерал-адмирал стр. 366
в Париж раньше нас инженеры и студенты толклись там уже почти десять дней, и у студентов время пребывания в Париже подходило к концу. Я очень надеялся, что заряд эмоций, полученный на выставке, подвигнет их к тому, чтобы отдать все силы промышленному развитию России, а не скатиться на кривую дорожку. Тем более что все возможности для этого я собирался им предоставить.
На Эйфелеву башню, являвшуюся воротами основной экспозиции, мы поднялись сразу же, как прибыли, причем в сопровождении самого Гюстава Эйфеля. Лифты мягко вознесли нас в самое небо. Николай восхищенно вертел головой, осматривая Париж с такой огромной для этого времени, еще не имеющего самолетов и небоскребов, высоты. Я тоже с любопытством огляделся. Нет, на Эйфелевой башне я был раз десять (вернее, намного больше, но чаще всего я поднимался только до первого уровня, чтобы пообедать в ресторане. Как раз в том, где, по легенде, так любил обедать Мопассан), но и этого было достаточно, чтобы изучить открывающуюся отсюда панораму. Хотя сейчас город внизу был другой. Еще не было моста Александра III, парка Ситроена, музея Помпиду, фонтана Стравинского и десятков мест, которые я в своем XXI веке научился легко находить, глядя на Париж с высоты. Однако Жорж Эжен Осман уже приложил к нему свою руку:
Лувр, Триумфальная арка на площади Этуаль, площадь Конкорд и начинающиеся от нее Елисейские поля, Дом инвалидов с могилой Наполеона Бонапарта, улица Риволи и Большие бульвары — все это оказалось на своем месте.
— Дядя, а мы сможем построить такую башню в Петербурге? — восторженно спросил Николай.
Я усмехнулся, вспомнив, какие дебаты кипели в Питере моего времени по поводу Газпром-сити. И какие еще будут кипеть по поводу этой самой Эйфелевой башни в недалеком будущем. Да что там в будущем — все уже кипело. Еще до открытия башни в 1887 году триста писателей и художников (среди которых были и Александр Дюма-сын, и Ги де Мопассан, и композитор Шарль Гуно) направили протест в адрес муниципалитета, характеризуя конструкцию как «бесполезную и чудовищную», как «смехотворную башню, доминирующую над Парижем, словно гигантская фабричная дымовая труба», и жалостливо сетуя, что на протяжении двадцати лет они будут вынуждены смотреть «на отвратительную тень ненавистной колонны из железа и винтов, простирающуюся над городом, как чернильная клякса»… Они даже не догадывались, что через какие-то два-три десятилетия Эйфелева башня станет не только неотъемлемой частью Парижа, но и его символом. Что поделать — темные люди. Не то что умные, образованные петербуржцы, протестовавшие против строительства «Газпром-сити» по совершенно другим и уж конечно куда более веским причинам…
Но я не мог ничего этого рассказать. Поэтому просто ответил:
— Да.
Глава 7— Я полагаю, ваше высочество, что наиболее полно требованиям, определенным комиссией для ружья, предназначенного к вооружению пехоты, отвечают три образца — Нагана, Мосина и Роговцева. Но поскольку последний образец наиболее дешев в производстве, комиссия имеет намерение рекомендовать для производства именно его.
Я сидел и молча смотрел на образцы. Да, действительно, винтовка неизвестного мне полковника Роговцева была самой дешевой из трех. И если честно, как раз она-то более всего и напоминала ту самую винтовку Мосина, которую я помнил. Напоминала, потому что я никогда не интересовался историческим оружием. Просто общее