Генерал армии Черняховский стр. 146
полевого госпиталя.
Прощаясь, подполковник дал флягу, шепнул:
— Ты крови много потерял, подбодрись, принимай помаленьку.
Повозка катила легко и плавно. И так же легко было на душе. «Все же выбрался. И поручение командующего выполнил». Отвинтил крышку фляги и хлебнул на радостях несколько глотков. «Мама в эту ночь, наверное, спокойно спала. Она даже не подозревала, как близко я был от гибели и каким чудом спасся». Выпил еще несколько глотков — за нее.
В расположении своих войск все было прекрасно, даже холодный ветер казался ласковым. Вспомнил предупреждение усатого командира полка: не раз приложился к фляге и прислушался к самому себе. Нет, силы не уходят. Наоборот, будоражило веселое, возбуждение. «К немцам в плен не попал. Избежал пыток и смерти. Очень повезло!» Хотелось петь, и я запел песенку, которую услышал в новом кинофильме:
Шаланды, полные кефали,
В Одессу Костя приводил…
В госпитале хирург, уже поджидавший раненого разведчика сказал обнадеживающе:
— Ну, раз поет, все будет хорошо.
Мне очень хотелось поговорить и с хирургом, и с сестричками, которые почему-то хихикали в свои марлевые маски.
— Лежите спокойно, потом поговорим, — обещала одна из них.
— Ну и веселый раненый! — сказала другая. — У нас таких еще не было.
— Это точно, — согласился я. — А вы знаете, почему я в немецкой форме? Вы не думайте, я не фриц.
— Все мы знаем, лежите, пожалуйста, спокойно, а то свяжем вас, — пригрозил хирург.
Я засмеялся. Мне казалось очень смешным, что будут связывать свои, да к тому же такие хорошенькие девушки.
— Связывайте! — великодушно разрешил я, и в тот же миг нестерпимая боль обожгла голову. Я застонал: — Ммм, ну это, ни к чему, доктор! Все шло так хорошо…
— Терпи, дорогой, и радуйся: кажется, мозги тебе не задело. Твердолобый ты, пуля срикошетила.
— Значит, еще поживем?
Я закрыл глаза и, будто покачиваясь в теплой детской люльке, стал засыпать…
После операции меня поместили в отдельную маленькую брезентовую палатку. Она была
обтянута изнутри слоем белой ткани, обогревалась железной печуркой.
Я понимал, что такое внимание не случайно. Наверное, об этом позаботился сам командующий фронтом. Только вот никто не навестил, не поздравил с удачным возвращением. Из-за этого появилась обида. Она точила как червь, причиняя боль, гораздо большую, чем рана в голове. Стал утешать себя: ведь знаю только я о том, как проник в город, занятый противником, убил патрулей и ушел от преследования, раздевался догола на ледяном ветру, снимал часового, как, раненный, чуть не попал к фашистам. Официально это выглядит по-другому: разведчик получил приказ доставить ценные сведения, задачу выполнил, в ходе выполнения ранен. Вот и все. Перед наступлением у командования работы много, некогда вести душеспасительные беседы с раненым. Лежишь в отдельной палате, лечат, кормят, чего тебе еще надо?
И когда я совсем уже успокоился, когда в душе все встало на свои места, вдруг поднялся край палатки. Заглянул ладный солдат в отлично сшитой шинели, в комсоставских начищенных сапогах, в фуражке с лакированным козырьком. Солдат и не солдат, будто сошел с картинки. На фронте таких не было.
— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, — сказал, улыбаясь, красивый солдат. — Мы артисты из фронтового ансамбля песни и пляски. — Он показал рукой на вход в палатку, и я только сейчас услышал