Библиотека

Гибель Осипа Мандельштама стр. 12

Размер шрифта
-
+
Тема

парижанин. Осип — всюду проездом.

Здесь, в Крыму, был Мандельштаму злове­щий знак из будущего.

* * *

На Коктебель откуда-то свалился казацкий есаул, он беспробудно пил, а потом, спохватив­шись, осведомился: «Есть ли в деревне жиды?» Крестьяне очень предупредительно ответили: как же, двое, у моря живут — братья Мандельштамы. Он явился — пьяный, в страшной кавказ­ской папахе. Перепуганный Осип сбегал за Волошиным. В разговоре простодушно предложил казаку… Макса: «Знаете что? Арестуйте лучше его, чем меня».

Так вспоминает Волошин. И хотя воспоми­нания писаны после крутого и шумного разрыва между поэтами, видимо, так и было, могло быть. Есаул согласился: если завтра Мандельштам не явится в Феодосию к десяти утра, Волошин будет арестован.

Утром Мандельштам уехал и пропал на дол­гие часы.

Он угодил к полковнику Белой армии Цыгальскому, который, как оказалось, сам писал стихи, готовил к изданию книгу. Но не это главное. Главное, он был из тех умных, интел­лигентных людей, который понимал, что к ис­тинной поэзии его приближают не собствен­ные строки, а чужие. Он великолепно знал сти­хи Осипа Мандельштама, был его неистовым поклонником.

Они сидели друг против друга, поэт читал стихи, и это были одни из самых блаженней­ших часов в его жизни. Мандельштам редко встречал таких благодарных слушателей, как этот полковник.

Образ твой, мучительный и зыбкий,Я не мог в тумане осязать.«Господи!»— сказал я по ошибке,Сам того не думая сказать.Божье имя, как большая птица.Вылетело из моей груди.Впереди густой туман клубится,И пустая клетка позади.

Грустный полковник сидел, обхватив голову руками, а может быть, и не обхватив, просто сидел, отрешившись от всего на свете.

И, если подлинно поетсяИ полной грудью, наконец,Все исчезает — остаетсяПространство, звезды и певец!

Несостоявшийся арестант вернулся в Кокте­бель в полном забвении чувств, в полузабытьи. Он всегда считал, что «поэзия есть сознание своей правоты», и теперь еще раз утвердился в этом.

Вот что писал потом Мандельштам о полков­нике в своей упоительной прозе — в «Шуме времени»:

«Полковник Цыгальский нянчил сестру, сла­боумную и плачущую, и больного орла, жалкого, слепого, с перебитыми лапами,— орла доброволь­ческой армии. В одном углу его жилища как бы незримо копошился под шипенье примуса эмбле­матический орел, в другом, кутаясь в шинель или в пуховый платок, жалась сестра, похожая на сумасшедшую гадалку. Запасные лаковые са­поги просились не в Москву, молодцами-скоро­ходами, а скорее на базар. Цыгальский создан был, чтобы кого-нибудь нянчить и особенно бе­речь чей-нибудь сон. И он, и сестра похожи были на слепых, но в зрачках полковника, светившихся агатовой чернотой и женской добротой, застоялась темная решимость поводыря, а у сест­ры только коровий испуг. Сестру он кормил виноградом и рисом, иногда приносил из юнкер­ской академии какие-то скромные пайковые ку­лечки. <…>

Трудно себе представить, зачем нужны такие люди в какой бы то ни было армии. Такой человек, кажется, способен в решительную ми­нуту обнять полководца и сказать ему: «Голуб­чик, бросьте, пойдемте лучше ко мне — пого­ворим!»

Однажды, стесняясь своего голоса, примуса, сестры, непроданных лаковых сапог и дурного табака, он прочел стихи. Там было неловкое выражение. <…> «Чьи это стихи?»— «Мои».

Тогда он открыл мне сомнамбулический ланд­шафт, в котором он жил. Самое главное в этом ландшафте был провал, образовавшийся на месте России. Черное море надвинулось до самой Не­вы; густые,

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.