Гибель Осипа Мандельштама стр. 14
ответила Майя.— Он со всеми так разговаривает…
Мандельштам был снова отпущен и еще более утвердился в мысли, что «поэзия — это власть».
Семь дней морем. Батуми. Здесь он снова был арестован — меньшевиками. И снова отпущен.
* * *Когда меньшевиков сменили большевики и белые уступили красным, жизнь стремительно, непоправимо понеслась под откос. Но и потом, до конца жизни, он не отказался от мысли, что «поэзия — это власть»:
— <…> Поэзию уважают только у нас — за нее убивают. Ведь больше нигде за поэзию не убивают.
Майя Кудашева, влюбившаяся в Эренбурга (по всем законам романа и топилась, и травилась), вполне удачно выйдет потом замуж за Ромена Роллана. В трагические дни Мандельштам вспомнит о них всех. Он будет в Воронежской ссылке, когда в СССР приедет погостить Ромен Роллан. «Майя бегает по Москве. Наверное ей рассказали про меня. Что ему стоит поговорить обо мне со Сталиным, чтобы он меня отпустил…»
В лагере перед смертью просил биолога Меркулова:
— Вы человек сильный. Вы выживете. Разыщите Илюшу Эренбурга! <…> У него золотое сердце.
* * *Подлинный поэт непременно нелеп…
Сам Волошин поэт также подлинный, но без нелепостей в том смысле, что экстравагантность наряда и поступков была всегда рассчитанной. Он утверждал, что верит в хиромантию, предсказывал судьбу по линиям рук, лечил друзей заговорами, производя впечатление и мудреца, и шарлатана.
Истинно же блаженный, божий человек Осип Мандельштам поставил безошибочный диагноз всему обществу, внешне еще очень бодрому, набиравшему силы, но уже тяжело зараженному. В личном одиночестве он разглядел будущее одиночество державы.
Себя губя, себе противореча,Как моль летит на огонек полночный,Мне хочется уйти из нашей речиЗа все, чем я обязан ей бессрочно.И — через две строки:
Поучимся ж серьезности и честиНа Западе, у чуждого семейства.Это он, поэт, с опасностью для себя внушал нам еще в августе 1932 года. А мы только теперь, шесть десятилетий спустя, поняли, что жили все это время без соседей, как будущие, в скором времени, владельцы всего земного шара, жили под псевдонимом, маскируясь под СССР, и только теперь, в лихорадке, ищем подлинное имя.
Строки ясновидящего. Дата еще более ранняя — июнь 1931-го. Ничего не случилось с поэтом в этих краях, но ведь написал же:
На высоком перевалеВ мусульманской сторонеМы со смертью пировали —Было страшно, как во сне.……………………………………Я очнулся: стой, приятель!Я припомнил, черт возьми!Это чумный председательЗаблудился с лошадьми.……………………………………Так в Нагорном Карабахе,В хищном городе Шуше,Я изведал эти страхи,Соприродные душе.Сорок тысяч мертвых оконТам глядят со всех сторон,И труда бездушный коконНа горах похоронен.И бесстыдно розовеютОбнаженные дома,А над ними неба мреетТемно-синяя чума.Ясновидец будущего страны, народов, отдельного человека. Шел декабрь 1917-го, лишь месяц минул после революции, всего-то, когда он написал строки, обращенные к Ахматовой.
Когда-нибудь в столице шалой,На скифском празднике, на берегу Невы,Под звуки омерзительного балаСорвут платок с прекрасной головы…Указал и место действия. Все тут — и Ленинград, и Жданов, и все мы вместе. Почти все. Когда в большом, зловеще-подавленном зале, набитом новой, советской породой интеллигенции, партийный чиновник казнил Анну Андреевну, лишь две руки поднялись «против».
Совсем не политик и не социолог, поэт «считал пульс толпы», и в этом одна из разгадок его предсказаний, предвестий, пред…— не знаю, чего