Библиотека

Гибель Осипа Мандельштама стр. 36

Размер шрифта
-
+
Тема

команду выходить из вагона и строиться по пятеркам.

Заключенные ступили на каменистую землю.

— Партия, внимание! Вы прибыли в город Владивосток. В пути следования никаких раз­говоров. Шаг вправо, шаг влево — считается по­пыткой к побегу. Стреляем без предупрежде­ния.

— А где обед?

— В лагере накормят.

Измученный народ в сопровождении овча­рок двинулся в путь. Черная змея растянулась далеко, первые уже уходили в сопки, а пос­ледние еще стояли. Задние овчарки, подгоняя, лаяли громко и надсадно. Жались к сопкам деревянные дома. Прохожие рассматривали стри­женых усталых людей с любопытством и тре­вогой.

В лагерные ворота запускали по одному. У входа на улице стояли столы; две молодые женщины, вольнонаемные, выкликали по алфа­виту заключенных: «Фамилия? Год рождения? Статья? Кем осужден?» Процедура шла утоми­тельно медленно. Старики из задних рядов едва плелись к столикам, их подгоняли.

Больной, задыхающийся Мандельштам пере­ступал едва-едва, на него орали и заключенные, и лагерное начальство.

Впустили всех где-то к восьми вечера. Стар­шие бараков объявили свободные места.

Осип Эмильевич оказался в 11-м.

* * *

Прекрасна была осень 1938 года, более чем за месяц пути не выпало, кажется, ни капли дождя.

* * *

Пересыльный лагерь 3/10 УСВИТЛАГа (Управления Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей) являлся перевалочной базой, отсюда, после сортировки, слабых и беспомощ­ных отправляли в мариинские лагеря, осталь­ных— морем на Колыму. Около 14 тысяч за­ключенных ожидали участи: в первой зоне — уголовники, отдельно — женская зона, затем «китайская» (3 тысячи рабочих и служащих КВЖД) и, наконец,— «контрики».

Зону «контры» замыкал как раз 11-й барак.

— За нами шла вплотную высокая сопка, за ней форт — бойницы, мощные стволы: моря­ки, они охраняли побережье. А может, и нас тоже, не знаю. У нас была своя охрана — на вышках.

Юрий Илларионович Моисеенко — нечаян­ный свидетель. После 12 лет тюрем и лагерей он до сих пор не разогнулся и ни разу не об­молвился о прошлом — ни с женой, ни с детьми. Год назад прочел в газетах о столетнем юбилее Мандельштама, снова всплыл в памяти блажен­ный жалкий старик, который «жил внутри себя» и которого называли «поэт». Не сразу, но все же решился Моисеенко написать о его смерти в «Известия».

Мы сидим с Юрием Илларионовичем в ма­леньком гостиничном номере в Осиповичах (Могилевская область). Пенсионер, сторож «Сельхозтехники». Застенчивый, робкий. Едва начал отбывать тогда первый срок — 5 лет, как получил новый — 10.

Та же колея вела его, те же сопровождали птицы — с разницей в два дня.

— Я прибыл 14 октября. В Покров. Барак человек на триста, даже больше, нары — по обе­им сторонам, сплошные. Парнишка-блондинчик хлопнул по плечу: «С этапа? Давай к нам на третий ярус». Покормили нас прямо во дворе, уже был вечер. Я спросил Ваню Белкина, кото­рый меня позвал, кто это с ним рядом. Там старик лежал. Ваня говорит: «А-а, это с Ле­нинграда».

На другое утро ели на нарах, и старик си­дел — в рубашке, в брюках. Очень худой. Меш­ки под глазами. Лицо мелковатое такое. Лоб высокий. Нос выделялся. Глаза красивые, яс­ные. Рубашка в крапинку ему очень шла. Он причесал немножко голову — вот так, рукой провел, и спросил меня: «Молодой человек, от­куда вы прибыли?»— «Из Смоленска».— «А как же зовут

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.