Библиотека

Гибель Осипа Мандельштама стр. 38

Размер шрифта
-
+
Тема

офицеры. Участники боев на Хасане.

— Осип Эмильевич чувствовал себя чужим даже в нашей соседской среде. Духовного вза­имопонимания же не было. Ну какие мы ему единомышленники?

* * *

Пересылка — место не самое жестокое, но гнилое, своей нужды в рабочей силе нет, сохра­нять некого и незачем.

Вместо шести поднимались в восьмом часу. Мандельштам — позже других, каждый раз са­дится на нарах, разглаживает рукава рубашки, застегивает пуговицы и кланяется соседям:

— Доброе утро.

Бродят по бараку, курят у дверных щелей. Отпирают двери, но никто не расходится — ждут пайку. Подъезжала военно-полевая кух­ня, выстраивалась по бригадам очередь. Ут­ром — хлеб и сахар-рафинад, два колотых ку­сочка, всегда казалось, что у другого больше. В обед — баланда с разваренными рыбными крошками и каша — перловка или соевая. Ве­чером — снова баланда. Утром и вечером — по кружке сырой воды. Недосоленную кашу съедал не каждый. Из очереди могли вытолкать пар­тийного работника: «Вали отсюда, накомандо­вался»— и странно, но также плохо относились к блюхеровским командирам-дальневосточникам.

— Нары — сплошные, на десять человек — одни поручни. Осип Эмильевич хотел всегда первым, впереди других успеть, а спускался медленно, все ждали. Знал, что будут недоволь­ные, но лез. «Ну, я пошел». Мы ждали, а дру­гие нас обгоняли. Но он смягчал это улыб­кой наивной. Ковалев стоит и помогает ему слезть — залезть. Если в пайке оказывалось меньше нормы, то сверху на деревянном штырь­ке закрепляли добавку. Он получит пайку, идет по дороге и рассматривает, не осталось ли на­колки от штыря, не обманули ли. Другие тоже так, довесочек — это же жизнь была. Баланду поднесет ко рту — отставит с сомнением, опять поднесет, попробует — в сторону. Мы все съедим, потом, после нас,— он. Отравы боялся? Не знаю, может быть, у него странностей много было. …Хлеб всегда оказывался вкусный. Или так казалось, потому что не хватало. Утаптывали за один раз, а потом весь день жалеешь. Глав­ное, не смотреть на кусок, посмотрел — все, обя­зательно отщипнешь, еще и еще. Потом и Ман­дельштам научился, заматывал хлеб в грязный носовой платок и прятал в изголовье, рядом с бо­тинками.

Перед едой предстояло испытание: единст­венный заменитель всех лекарств — настойка из пихты, смолисто-мыльная, на сырой воде. От нее стягивало десны и зубы, даже Моисеенко, крепкого сельского парня, поначалу мутило и рвало.

Позавтракали — болтаются по зоне. Пообе­дали — кто спит, кто бродит. Играли в само­дельные, из хлеба, шахматы. Осип Эмильевич останавливался, безучастно смотрел на играю­щих, отдыхал на маленькой скамейке у входа в барак. Вечером, до отбоя, снова заняться не­чем. Томились.

Вечера, впрочем, были самым милостивым временем. Косо били яркие прожектора, лагерь озарялся, но все равно и при свете голову под­нимешь — видно темно-синее небо и звезды. Почти все ночи стояли хорошие, звездные, смот­ришь на небо — мир так велик… И как будто ты не заключенный. День прожит — жив, и еще есть надежда на завтра.

На вечерних прогулках народу полно, знако­мились запросто. Какой-то немец спрашивал: «Кто из Саратова?» Царский артиллерист рассказывал, как в гражданскую расстрелива­ли Днепровскую флотилию. Молодые партра­ботники вели важные беседы. «Скоро должен быть Пленум ЦК комсомола. Косарева уберут, назначат Михайлова». Не было ни газет, ни радио — никакой

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.