Гибель Осипа Мандельштама стр. 4
из Брестских переулков между Садовой и Белорусским вокзалом;
в новом доме на углу Спиридоньевского переулка и Малой Бронной улицы;
в Старосадском переулке, в комнате Александра Эмильевича Мандельштама, брата Осипа;
на Покровке;
на Кропоткинской набережной, в общежитии для приезжающих ученых;
на Большой Полянке;
на Тверском бульваре, в правом флигеле Дома Герцена — в узкой комнате, в одно окно;
там же — в большой комнате;
в Болшеве, под Москвой;
два или три раза на улице Щипок у близкой знакомой Эммы Григорьевны Герштейн (она и поныне здравствует в Москве);
снова Страстной бульвар, у Евгения Яковлевича.
Невозможно постоянно жить в чужой обстановке. Наденька уставала. Лежала, укрывшись с головой пледом. Осип Эмильевич:
— Наденька, ты — Камерный театр!
Наконец получили ордер на квартиру. Прожили в ней менее двух лет — до нового ордера: на арест…
«В новой квартире,— вспоминает Эмма Герштейн,— обнаружились ранее незаметные черты Мандельштамов. В первую очередь — гостеприимство. Угощали тем, что есть,— уютно, радушно, просто и артистично. Желая компенсировать знакомых за свое былое житье по чужим квартирам, Мандельштамы с удовольствием пускали к себе пожить старых друзей».
Первой была приглашена Ахматова, но сумела приехать только в середине зимы. Приехал и четыре месяца гостил у Мандельштамов сын Ахматовой и Гумилева — Лев.
Некоторое время у них ночевал вернувшийся из ссылки поэт Владимир Пяст. Пустить его к себе после ссылки — это был поступок.
«Однажды вечером,— вспоминает далее Э. Герштейн,— я застала Мандельштамов в суете и тревоге. Они бегали в волнении из комнаты в ванную, что-то мыли и вытряхивали. «Понимаете? Икс завел у нас вшей. Что делать?» Поздно вечером раздался звонок в дверь. Даже Надя, при всей своей несмущаемости, пришла в замешательство. А Осип Эмильевич открыл дверь и, не впуская Икса в квартиру, сказал просто и прямо: «Вот что, Икс, вы завшивели. Вам надо пойти в баню вымыться и продезинфицировать всю одежду. После этого приходите. Сегодня, к сожалению, мы не можем вас впустить». Я видела по лицу Икса, что он был поражен ужасом, но обиды не чувствовалось. Это было удивительное свойство Осипа Эмильевича: в важные минуты — а отказать в ночлеге бездомному человеку было очень трудно — у него появлялись решимость и прямота. При нервозности и суетливости Мандельштама это всегда поражало неожиданностью, так же как его мужественно теплое рукопожатие и открытый взгляд прямо в глаза собеседнику».
…С неистребимыми вшами ему придется прожить остаток жизни.
* * *По большей части великие поэты посвящали лучшие строки не женам. Когда вспоминаешь любовную лирику Пушкина или Тютчева, сразу встают образы Керн, Денисьевой. Порывы страсти для поэта — более могучий источник вдохновения, чем гладкая любовь. Увлечение сильнее привязанности.
Стихи являются только как результат сильных потрясений — радостных и трагических, считал Мандельштам. Что ж, спокойных, безмятежных дней у него не было, душа передышки не знала. Наденька была также источником вдохновения и беспокойства, а кроме того — советчиком и душевной опорой. Не берусь назвать самые пронзительные посвящения поэта женщинам, которым он поклонялся, но то, что обращено к жене, также принадлежит мировой лирике.
Россия, чудовищные тридцатые — другого места и времени нет на земле для подобной лирики.
Еще не умер ты, еще ты не