Гибель Осипа Мандельштама стр. 6
окружающих.
Но почти всегда — беспомощным.
Привязанности, увлечения, влюбленность — все это, конечно, не миновало его чуткую душу. Тут более чем в обыденности, поэт был беспомощным и подневольным.
Женщин, говоря откровенно, он не очень пленял. Анна Ахматова, считавшая Мандельштама одним из величайших, если не величайшим, поэтом XX века, ухаживания его отвергла довольно решительно. Марина Цветаева, преклонявшаяся перед Мандельштамом как поэтом, поначалу была благосклонна к нему, но потом, в Старом Крыму, просила друзей: «Пожалуйста, не оставляйте нас вдвоем». Майя Кудашева (и всего-то один вполне невинный вечер: его каприз, ее каприз), собираясь туда же, в Коктебель, писала Максу Волошину: «Пра (мать Волошина.— Авт.) попроси Мандельштама выставить с низа, а то он не съедет оттуда, а я его не хочу». Ольга Ваксель: Осип «мне не был нужен ни в какой степени. Я очень уважала его как поэта. …Вернее, он был поэтом и в жизни, но большим неудачником».
Не знаю, что для поэта опаснее — нерастраченное чувство, скапливающееся как гремучая смесь, или напрасная трата его без взаимности.
Не следовало бы вслед за многими вторгаться в запретный личный мир, пусть даже и для сочувствия, если бы не волшебные, на весь мир, строки в эпилоге этих встреч. «Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне…»— Саломее Андрониковой. «За то, что я руки твои не сумел удержать…»— актрисе Александрийского театра Ольге Арбениной. «Мастерица виноватых взоров…»— Марии Сергеевне Петровых, это посвящение — след бурной, короткой и безответной влюбленности — Ахматова назвала лучшим любовным стихотворением XX века.
Ты, Мария,— гибнущим подмога.Надо смерть предупредить, уснуть.Я стою у твердого порога —Уходи, уйди, еще побудь!..Престранный был человек Осип Эмильевич. Рожден, чтобы страдать и чахнуть. В неотвратимые минуты цеплялся за жизнь, а в бестревожные — примеривал для себя могилу.
Город Александров, 1916 год. Лето. Мандельштам в гостях у Цветаевой. Точка притяжения — кладбище.
Марина:
— Хорошо лежать!
Он:
— Совсем не хорошо: вы будете лежать, а по вас ходить.
— А при жизни — не ходили?
— Метафора! я о ногах, даже сапогах говорю.
— Да не по вас же! Вы будете — душа.
— Этого-то и боюсь! <…>
— Чего же вы хотите? Жить вечно? Даже без надежды на конец?
— Ах, я не знаю! Знаю только, что мне страшно <…>.
«За чаем Мандельштам оттаивал.
— Может быть, это совсем уже не так страшно? Может быть, если каждый день ходить — привыкнешь? Но лучше завтра туда не пойдем…
Но завтра неотвратимо шли опять» (М. Цветаева. «История одного посвящения»).
«Уехал внезапно — сорвался:
— В Крым. Необходимо сегодня же. <…> Я-я-я — здесь больше не могу.
А на вокзале:
— Марина Ивановна! Я, может быть, глупость делаю, что уезжаю? <…> Я, наверное, глупость делаю!
Не веря воскресенья чуду,На кладбище гуляли мы.— Ты знаешь, мне земля повсюдуНапоминает те холмы.………………………………………Нам остается только имя:Чудесный звук, на долгий срок.Прими ж ладонями моимиПересыпаемый песок.Песок — коктебельские радужные камушки. Марина — Волошину:
— Макс, я выйду замуж только за того, кто из всего побережья угадает, какой мой любимый камень.
— Марина! <…> влюбленные, как тебе, может быть, уже известно,— глупеют. И когда тот, кого ты полюбишь, принесет тебе