Гибель Петрограда стр. 37
сне.
— Я удивляюсь вам, Маргарита! Мир не видел смерти?
— Не видел.
— Но ведь она — ежедневная, ежечасная гостья мира, приходящая, как хозяйка! Мир не видел бессмертия, а смерть всегда стоит перед ним! Пробирается в хижину и во дворец, настигает одинокого и нападает на целые массы людские, на армии и селения! Берет старого, как ростовщик, пришедший за долгом, и похищает ребенка, как грабитель… Что говорите вы, Маргарита!
— А все-таки мир не видел смерти, — твердо повторяет Маргарита.
Она встает, опирается на колонну и в тихой задумчивости, словно вслух размышляя, говорит:
— Смерть всегда подкрадывалась тайком или нападала лицом к лицу, как грозный враг. Смерть всегда приходила, вооруженная микробами эпидемии или ядрами пушек… Мир видел смерть черной или красной… Но никогда мир не видел царственное явление смерти… Светлой смерти, ясной, величественно-спокойной, венчающей… Мир не видел смерти… Оттого и страдание мира, живущего для смерти и смерти не видевшего…
— Вы странное говорите, Маргарита!
— Я об этом много думала, Поль!.. Люди живут. Работают, наслаждаются, страдают, любят, ненавидят, верят, разочаровываются… Для чего?.. Цель?.. Без цели не может быть явление, бесконечно повторяющееся!.. Концом всякой жизни является смерть. Значит, смерть и есть цель жизни! Смерть есть вершина той лестницы, по которой поднимается живущий. Вершина не может быть черной, и цель не может пугать.
И это поймет мир, когда смерть предстанет перед ним светлая. В одну ночь будет явление смерти. И после этой ночи будет легче жить человеческому миру… И мне кажется, что эта ночь пришла!
— Вы странное говорите, Маргарита.
— Мафалда, где ты?! Отзовись, Мафалда! Ты запомнишь меня, проклятая девчонка!
Мафалда побледнела, сжалась в комок между мной и Маргаритой, тихо шепчет:
— Это брат мой, Антонио… Он меня ищет… Я боюсь его…
— Ведь мы с тобой, маленькая принцесса! — говорю я. — Ты не бойся его… Позови своего Антонио, Мафалда!
Девушка сильней прижимается в нам и тихо окликает брата:
— Я здесь, Антонио!
Он услыхал. Через минуту он стоит перед нами — большой, черный, с воспаленным взглядом, с длинными и движущимися, как рычаги машины, руками.
Выбрасывает слова, отдельные, грубые, словно стреляет в ненавистного врага:
— Встань, девчонка! Идем! Проклятие!.. Разве здесь твое место?.. Черт!
— Присядьте к нам, — предлагаю я. — Отдохните.
Антонио обжигает меня злобным взглядом:
— Присесть?.. Черт! Меня просят присесть джентльмен и леди! Каково? Меня никогда не просили присесть джентльмены и леди, когда я тащил на плечах их багаж с миланского вокзала в отели!.. Проклятие!.. Дождался!
Но, «дождавшись», он однако не садится.
— Присесть?.. А сюда меня не пускали!.. Дьявол! Не пускали!.. Я говорю: «Маленькая Мафалда здесь!» Они говорят: «Не может твоя сестра быть здесь!» И я говорю — не может, не должна! Но она здесь, маленькая Мафалда! Она забыла, нему учил ее Антонио!
— Чему же вы учили свою сестру, Антонио? — спрашивает Маргарита Тажиль.
— Ненавидеть вас, леди и джентльмены! Вот чему я учил маленькую Мафалду!.. А она все-таки здесь!.. Тысяча проклятий! Они меня не пускали! Но я еще умею драться, черт!..
— Ты дрался, Антонио? — дрожащим голосом спрашивает Мафалда.
— Не бойся, сестричка, я не пустил в ход ножа! Мой нож припасен не для рабов, Мафалда!.. Черт! Они не хотели пустить меня! И я их расшвырял в разные стороны, как утят… Идем,