Гигиена убийцы. Ртуть (сборник) стр. 54
мне захотелось сделать доброе дело просто так, бескорыстно.
– Мне кажется, вы меня переоцениваете.
– Я так не думаю.
– Опомнитесь, господин Тах, не вы ли называли меня уродиной, дурой, курицей и прочими нелестными словечками? А сам по себе тот факт, что я женщина, – разве он не роняет меня в ваших глазах окончательно и бесповоротно?
– В теории все, что вы говорите, верно. Но произошла странная вещь, мадемуазель, – одной теории стало мало. Мне открылся иной аспект проблемы, и меня захлестнули чувства, каких я не испытывал вот уже шестьдесят шесть лет.
– Очнитесь, господин Тах, я не Леопольдина.
– Да, вы не она. И все же в
вас есть что-то общее.
– Она была сказочно красива, а я, по вашему мнению, безобразна.
– Это, пожалуй, не совсем так. Ваше безобразие не лишено красоты. Временами вы просто красивы.
– Только временами.
– Это уже немало, мадемуазель.
– Я, по вашему мнению, глупа, вы не можете меня уважать.
– Почему вы так стремитесь себя дискредитировать?
– По очень простой причине: не хочу умереть от руки лауреата Нобелевской премии по литературе.
Старика точно холодной водой окатили.
– Может быть, вы предпочли бы лауреата Нобелевской премии по химии? – спросил он ледяным голосом.
– Очень смешно. Я вообще не хочу насильственной смерти, будь то от руки нобелевского лауреата или лавочника.
– Правильно ли я понял, что вы хотите оборвать свою жизнь собственноручно?
– Если бы я испытывала тягу к самоубийству, господин Тах, то давно бы это сделала.
– Как же. Думаете, это так просто?
– Ничего я не думаю, меня это не касается. Представьте себе, я вообще не хочу умирать.
– Вы шутите.
– Неужели для вас так непостижимо чье-то желание жить?
– Нет ничего похвальнее желания жить. Но вы-то ведь не живете, глупая вы курица! Не живете и никогда не будете! Разве вы не знаете, что девочки умирают с наступлением половой зрелости? Хуже того, они умирают, но остаются среди живых. Они расстаются с жизнью, но вместо того, чтобы отправиться в райские кущи смерти, приступают к спряжению пошлого и гнусного глагола и спрягают его без конца, во всех наклонениях и временах вплоть до плюсквамперфекта, – и ни одна не избегнет этой участи.
– Что же это за глагол?
– Что-то вроде «плодиться» в самом гадком смысле этого слова – или «овулировать», если угодно. Это ни жизнь, ни смерть, ни даже промежуточное состояние. Это именуется «уделом женщины», и никак иначе, – видно, человек, с присущим ему криводушием, предпочел не включать в свой словарь подобную мерзость.
– Почему вы беретесь утверждать, будто знаете, что такое жизнь женщины?
– Не-жизнь женщины.
– Жизнь или не-жизнь, вы ничего не можете о ней знать.
– Да будет вам известно, мадемуазель, что великим писателям непостижимым образом открыт доступ в чужую жизнь. Им не нужно ни воспарять над землей, ни рыться в архивах, чтобы проникнуть во внутренний мир людей. Им достаточно взять лист бумаги и перо, чтобы прочесть и записать чьи угодно мысли.
– Скажите на милость! Думается мне, почтеннейший господин Тах, что эта система никуда не годится, если судить по несостоятельности ваших выводов.
– Идиотка. В чем вы хотите меня убедить? Вернее, в чем вы хотите убедить себя? Что вы счастливы? Всякому самовнушению есть предел. Очнитесь! Вы не счастливы, вы не живете.
– Вам-то откуда