Год тысяча шестьсот… стр. 215
стены форта с квадратными бойницами, из которых выглядывали на рейд черные стволы пушек.
Дубок огляделся вокруг.
— Не надежно! — заключил он. — Мальчишня вон бродит, такая шустрая. Уведут ялик, как есть уведут.
— Оставайся здесь, карауль.
— Что вы, боярышня…
— Опять?
— Да как я могу вас одну отпустить? Ваш братец, что наказывал? А если с вами что дорогой случится?
— Что со мной случится?
— Вдруг напугает кто.
— Так уж меня и напугают.
— А вы не храбритесь, он правильно говорил. Мешок на голову, и ваша шпага ни при чем. Охнуть не успеете.
— Приходилось, что ли, мешок-то на голову?
— Приходилось там или не приходилось… А только народ
здесь, поглядите сами: разбойник на разбойнике. Нет, пропади он ялик, а одну вас не отпущу.
— Тогда пошли.
— Разрешите мне наперед.
Дубок расстегнул верхние пуговицы камзола, чтобы были видны рукоятки пистолетов, поглубже нахлобучил шляпу и, расправив плечи пошире, двинулся в толпу. Ника, не отставая, последовала за ним. Они на ходу увернулись от двух негров, которые несли подвешенную к жерди здоровущую свинью, истошно верещавшую на всю пристань, и начали пробиваться через толпу к выходу в город.
Уверенные действия Дубка, подкрепленные видом его артиллерии, и идущий следом хорошо одетый молодой человек в завитом парике и при шпаге, видимо, дворянин! — производили впечатление на встречных, дорогу им уступали, хоть и не без труда. Нерасторопных Дубок просто брал «на плечо», кто-то гневно оборачивался, раскрывал было рот, но, приглядевшись, замолкал в нерешительности.
Наконец пристань осталась позади.
Они выбрались на широкую и просторную улицу, выложенную тем же тесаным камнем, когда-то белую, как и большинство построек вокруг, а сейчас затертую грязными подошвами сапог, замазанную давлеными банановыми и апельсиновыми корками и ореховой скорлупой. Народа и здесь толкалось порядочно, хотя и меньше, нежели на набережной, да и народ был уже другой. Если на берегу все были заняты каким-то делом, а толкотня и суета были результатом хлопотливой торговой или еще какой-либо деятельности, то здесь, на городской улице, никто и никуда не спешил. Как можно догадаться, это были все матросы со стоявших на рейде кораблей. Беззаботно и бесцельно, в одиночку и группами они бродили по улице, от одного кабачка к другому, или сидели за столиками, вынесенными прямо на мостовую, стучали кружками и бутылками, пили, кричали и пели. Многие поверх рваных грязных рубах натянули щегольские бархатные камзолы — явно с чужого плеча, — обшитые золотыми галунами и дорогими, уже ободранными кружевами. Штаны из пурпурного и лилового шелка, украшенные ручной вышивкой по поясу, были залиты вином и заляпаны сальными пальцами.
Даже много чего повидавший Дубок и тот несколько оторопело озирался вокруг.
— У них, что, праздник сегодня какой?
— Вряд ли, — отозвалась Ника, с великим любопытством разглядывавшая всю эту шумную пеструю толпу. — По-моему, здесь каждый день так.
Они остановились возле длинного двухэтажного дома, сложенного не из камня, как большинство местных строений, а из мачтовых бревен. Решетчатые окна были распахнуты настежь, из них на улицу неслись те же звуки пьяного до отчаянности разгула, тяжелый топот кованых каблуков, высокий и пронзительный дребезг мандолины и пьяный визгливый женский смех.
— «Большой Дом», — прочитала Ника вывеску над дверями. — «Джон Литтон».
— Что? — не расслышал Дубок.
— Улица, говорю, веселая. В каждом доме, либо кафе…
— Кафе? —