«Годзилла» стр. 33
такое отвращение и уныние, что я уже и не помнил, когда последний раз улыбался, а сидя там, на корточках по колени в снегу, на моём лице расползлась довольная ухмылка, то ли отчаяния, то ли мимолётного удовлетворения.
Поднявшись обратно в роту, я тихо направился к своей койке, сел на стул и снял берцы. Размотав портянки, я увидел свои белые и распаренные от пота ноги. Снял ремень и вместе со штык-ножом спрятал его под подушку. Как только моё тело приняло горизонтальное положение, я мгновенно погрузился в сладчайшее из всех когда-либо забвений. Потом меня резко, казалось, совсем сразу затрясли, и я увидел перед собой уставшее лицо Мирона.
— Вставай!
Воробьёв уже удобно располагался на своей койке, распевая себе под нос какую-то дурацкую песенку.
Лишь встав на тумбу
и, присматриваясь сонными глазами к часам над дверью канцелярии, я понял, что проспал всего полтора часа. Но и это было определённым успехом. Ноги ныли от непонятной боли, и я едва сдерживал себя, чтобы не рухнуть от усталости на пол перед Мирошиным.
— Угощайся, — сказал он немного погодя.
Я посмотрел на стол дежурного. На нём лежали нарезанные куски черняги с толстым слоем намазанного тушняка, а рядом горячая кружка кофе.
— Да бери ты, чего стоишь?!
Я нерешительно сошёл с тумбы, быстро схватил бутерброд в руку и тут же проглотил его, стараясь не обронить на пол ни единой крошки. В животе мышь повесилась, а такое роскошество было сродни глотку воды в пересохшем горле.
— Меня вот в своё время никто не жаловал такой почестью, но я всегда скептически относился к «дедухе».
Я покачивал головой и запивал второй бутерброд сладким кофе.
— Вот скажи мне, разве справедливо получается? — философствовал Мирон. — Я по образованию электрик, а ты у нас кто, учитель, да? И вот стоишь ты на тумбе, препод, не спавши, злой на всё и всех, а я сижу тут за столом и «на кости» могу тебя поставить и прокачать, если захочу.
— Абсолютно несправедливо, — ответствовал я. — Вообще, как по мне, так служить тем, у кого вышка, совершенно недопустимо. Ну, полгода ещё куда не шло.
— Я вижу, ты парень нормальный, кроткий, не возбухаешь особо, чё тебя трогать? А бывают же деловые, я, мол, на районе королём ходил, а тут ещё пахать буду. Таким здесь сразу смерть, унижение и прочие беды. И у вас в периоде таких хватает. Я слышал, тебя старшим поставили? Так вот, если хочешь порядка, собери свой период и внятно им всё растолкуй, потому что скоро у вас начнутся тяжёлые времена.
Догадывался ли я тогда, о чём мне говорил Мирон или? Вряд ли. Мой желудок был сыт и его грел горячий кофе, на время успокаивая мои мысли и протесты по этому поводу.
***
Первым меня отправили и в наряд по БВП. Не знаю, либо подготавливали к сержантским лычкам, чтобы я быстрее осваивался, как старший в своём периоде, либо это была всего лишь очередная случайность.
БВП расшифровывалось, как Беларусская Военная Прокуратура и находилась она на пятом посту, входящем в охрану караула.
После отбоя перед сном я наскоро выучил свои обязанности, благо там было пару абзацев, и с тревогой погрузился в сон. В наряд со мной поставили «деда» ефрейтора Бороду. Накануне ко мне подошёл Потапенко и сказал:
— Не переживай, Борода «дед» нормальный, ты ему только в буфете купи чего вкусного и не лезь со всякими расспросами, а то он тебя живо на кости поставить, так до вечера и простоишь. Надо, сам спросит.
Утром после пайки мы пошли напрямую через мойку «стелса» и направились к курилке. Вторая рота ушла на «физо». Борода, засунув руки в карманы, вальяжно расселся на скамье, я стал возле урны. За спиной, в вещмешке с каждым моим телодвижение погрёмывали котелки.
— Ты садись, малый, покури, — отвесил мне ефер.
— Нашему периоду запретили курить, — честно признался я.
— Я разрешаю, кури.
Конечно, я присел и за минуту выкурил сигарету. В голову ударил никотин, сладострастно разлившись теплом