«Годзилла» стр. 34
по моим лёгким.
Через минуту к курилке подъехал «уазик», и мы запрыгнули в его по-армейски уютный салон.
Ехали по городу, и я впервые за эти полтора месяца с такой любовью и тоской смотрел на всё происходящее, что у меня, поневоле, сжимались от злобы зубы. Люди не спеша шли по своим делам, машины ездили в разных направлениях, и зависть за всех них, уничтожающе съедала меня изнутри. Ограничение свободы и действий давала о себе знать.
Приехали на место, где-то через полчаса. Зашли с чёрного входа в двухэтажное здание, и направились в маленькую комнатушку два на четыре метра. В комнате стоял стол, на столе два монитора, на одном камера выходила на шлагбаум, на другом смотрела на входную дверь в корпус. Нашей задачей было поднимать шлагбауму, если подъезжали машина, и открывать входную дверь, если подходили люди. Посторонних там не было, поэтому нам смело можно было пропускать всех посетителей. Борода моментально погрузился на стул с боку от мониторов, достал телефон и включил какой-то фильм, меня же, как молодого, посадил за управление.
Первых часа два я сидел смирно, то и дело нажимая на кнопки. От потока людей и машин, спать не хотелось, но ближе к обеду стало рубить. Борода молчал, а я, помня предостережения Потапа, помалкивал.
В двенадцать часов к корпусу подъехал пищевоз. Я вышел с котелками, взять нам пайка.
— Мне супа не бери, возьми второе и белого хлеба с киселём, себе бери, что хочешь, — дал мне указания усталым голосом ефрейтор.
На пищевозе приехал младший лейтенант Секач, командир первого взвода второй роты охраны, за которым я и был закреплён. Набрав нам еды, себе я положил двойную порцию первого и второго, жрать смерть как хотелось, зашёл за «уазик» покурить с водителем из «автобата». Секач вылез из кабины и подошёл к нам, некоторое время молча рассматривая меня, смеряя ростом. Это был коренастый парень лет двадцати трёх со скуластым квадратным лицом, как и у лейтенанта Левковича, с большими детскими глазами и со шрамом посредине лба.
— Учитель истории? — поинтересовался у меня лейтёха.
— Так точно, — ответствовал я.
— У меня жена в педе учится на физико-математическом факультет.
— Бывает, — кротко сказал я.
Вернувшись в комнату, я хищно набросился на свой обед, закусывая пайку толстыми кусками хлеба.
— Ты зачем столько черняги набрал? — улыбаясь, спросил Борода. — Не хватает?
Я поперхнулся, быстро дожевал размякшее тесто во рту и ответил:
— Так ведь ты сказал брать, что захочу.
— Ладно, лопай,
мне по первому тоже есть хотелось, у всех такое было.
Борода съел порцию макарон по-флотски, положил себе на хлеб колбасу и запил бутерброд тёплым киселём. Пока он ходил курить во дворик напротив корпуса БВП, я быстро приговорил остатки своего пайка, а оставшийся хлеб положил в шуфлядку для дальнейших перекусов в течение дня.
— Давай я в буфет сгоняю, куплю чего вкусного, — сказал я ему, когда он вернулся.
Глаза у ефрейтора повеселели.
— Подойдёшь короче к стакану на пятом посту и спросишь у часового, как в кафетерий попасть, он покажет. Только смотри по сторонам пали, и на «шакалов» не попадайся.
Я наскоро нахлобучил шапку-ушанку и вышел на улицу. Шагая по снегу и оглядываясь при каждой возможности, я всё же ощущал то скоротечное мгновение свободы: вот я один, иду, пусть и каких-то сто метров, но свободно, не спеша, не в строю, нога в ногу, а как захочу, я даже засунул руки в карманы.
Пройдя шлагбаум, я вышел в город. Двенадцатиэтажки стояли совсем рядом, через дорогу. До граждански рукой подать. Я свернул направо, прошёл с десяток шагов и оказался возле пятого поста. В стакане, так называемой будке, в которой стоял часовой, на меня уставился «дед» Макаров.
— А где у вас тут буфет?
— Борода послал?
— Ну.
— Иди прямо на дверь, потом перед входом свернёшь направо и сразу запах почуешь, на него и иди.
Макаров немного помялся, а потом промямлил:
— Это, малый, купи и мне чего.
Меня так умиляли эти фамильярные обращения «малый», тем более, когда они исходили от младшего меня на два, а то и на четыре года щегла.