«Годзилла» стр. 58
можно было спрятать запретные вещи, инструктировал меня бдить и ни в коем случае не заснуть.
Как только «уазик» удалялся, можно было спокойно вздохнуть и предаться на два часа долгим размышлениям.
На четвёртом посту было три мёртвых точки: возле стакана на ящике с песком и в самом стакане, далее во дворике перед аркой на ступеньках, куда не била камера. Я шоркал валёнками по земле и по возможности садился отдохнуть. Посидеть даже треть минуты было облегчением, лишь бы не чувствовать эту назойливую боль в ступнях и бёдрах. Уши мёрзли, из носа текло и я вытирал сопли трехпалыми перчатками, раздирая ноздри чуть ли не до крови, продолжая патрулировать и с каждым разом понимая, что ни одна сволочь не сунется за эти стены, даже пьяная. Нужны были неимоверные силы, чтобы перевалить этот каменный забор. Вопрос: зачем? Хотя, ходили слухи, что эксцессы случались. Раз в год, а то и дважды. Ещё дембеля травили нам байки, как в «девяностые» на часовых совершались рейды с целью завладеть оружием. «Братки» резали молодых ребят за АК-47. С тех пор на пост заступали только со штык-ножами.
Однако в моём случае страх и опасения сменялись аморфностью и беспечностью. В период караульных прокачек думать от усталости совершенно не хотелось. Я просто существовал, неся на себе бремя армейской службы.
«Навошта? Каму гэта патрэбна? Гэты пот і кроў, гэтыя марныя высілкі. Каб я змог усвядоміць якіясці там дробязі жыцця і зразумець іх каштоўнасць. Лепей бы я ніколі гэтага ня ведаў».***
23 февраля в части широкомасштабно отмечали день защитника Отечества. Правда, ещё с утра
на построении «фазаны» дразнили нас «бабами» и говорили, что это не наш праздник, наш будет 8 марта. Лично меня это никак не задевало. Гоповидные «фазаны» никоим образом не могли оскорбить моих чувств и давно устоявшихся жизненных принципов.
Вера сообщил, что на праздничном концерте нашей роте выпала честь стоять в почётном карауле на сцене актового зала и держать в руках знамя части. На эту процессию сразу же выбрали Потапа и Кесаря. Они, в свою очередь, попросили взять с собой Тавстуя и Ракуту, с которыми проводили веселые сутки в карауле и весьма сдружились в злорадстве над нами. Вера же пожелал видеть ещё и пару новобранцев. Потап назвал Гораева и меня.
После утренней пайки нас нарядили в парадную форму, выдали фуражки, хромовые сапоги и отправили вместе с Лёвой к штабу за знаменем. По дороге он объяснял, каким образом будет необходимо передвигаться к клубу.
Забрав длинный шест с бархатно-бордовым полотнищем, увенчанным надписями, вышитыми жёлтыми нитками, мы отправились к клубу. Всё торжество намечалось на десять часов. Вскоре в клуб пришёл Студнев в парадном кителе и с парой тройкой медалей, видимо, за какие-то там нормативы и сказал:
— Желательно кто-то из вас будет на сцене дёргаться и чесать яйца. Помните, на вас вся часть смотрит, так что не опозорьте вторую роту.
До десяти мы тренировались маршировать к сцене под гимн страны. Потап держал знамя, Кесарь государственную флаг, остальным выдали по шашке с позолоченной рукояткой. Шашки следовало прислонить к правой руке, выбрасывая её при движении вперёд и стараться не отрезать свои красные уши.
К десяти нас вернули обратно к штабу и мы около полу часа мёрзли на улице (торжество задерживалось) в одних кителях и тонких штанах, пока нам не подали сигнал. Из колонок, выставленных около актового зала, прозвучал марш и мы под командой преисполненного величием лейтёхи Лёвы, двинули к клубу вдоль стадиона и прямиком по ступенькам внутрь.
В клубе уже собралась вся офицерская рать, все были начищены и отглажены, сияя медалями и лысинами. Солдат и сержантов посадили на последних рядах, уместив всю часть в этом относительно небольшом помещении, ожидая начала. Снова прозвучал гимн и под команду Потапа, высоко поднимая свои долговязые ноги, мы направились к сцене.
Все встали с мест и с блеском в глазах провожали наш почётный караул. Мы торжественно взошли на сцену, развернулись посредине лицом к залу, задрали вверх носы и стали по стойке смирно. Потом за трибуну поднялся